Россия в июле-августе 1904 г.: убийство Плеве, внутренняя политика и фронт / Олег Айрапетов

22 июля (4 августа) 1904 года, через пять дней после убийства В.К. Плеве, к императору опять обратился Клопов. И снова это было перечисление довольно очевидных истин:

«Благоденствие народа есть лучший оплот Монарха. Вот почему рядом с мерами чисто охранительного характера должна стоять неустанная забота о народных нуждах. А нужд этих у нас без конца: бедность растет с ужасающей быстротой, население вырождается, иностранцы забирают в свои руки богатства России; школа губит и душу, и тело детей; духовенство пребывает в невежестве и материальной зависимости от паствы; поместное дворянство разоряется; промышленность переживает кризис; кустарь гибнет, несмотря на самоотверженный труд; самодеятельность общества стеснена даже в чисто хозяйственной области… Эти-то аномалии и дают почву таким уродливым явлениям, как политические убийства».

Клопов убеждал – только реформы могут дать возможность правительству отнять почву у революционного движения. Плеве был категорическим противником уступок общественности. Доволен его убийством был и Витте. Свои мысли он выразил предельно ясно в письме к Куропаткину, написанном во время Ляоянского сражения, 19 августа (1сентября) 1904 г. Извещая командующего об убийстве министра внутренних дел, он писал:

«С господином фон Плеве сделалось то, что должно было сделаться, и страшно то, чтонигде это преступление не встретило соболезнования… Но что для Вас должно быть интересно, это то, что оказалось, что господин фон Плеве был душою банды квантунцев, приведших Россию к этой несчастной войне. Это теперь несомненно. Я говорю: несчастной войне, ибо не вижу в ее окончании, как бы война для нас ни была победоносна, никаких благ для России. Без преувеличений можно сказать,что, пожалуй, победоносная война даст еще худшие результаты, нежели средний успех».

К этому времени о победоносной войне речи уже не было. Надежда на победу оставалась, но каждая новость с Дальнего Востока была хуже предыдущей. Витте был опытным демагогом и интриганом.

«Бюрократический Петербург хорошо знал С.Ю. Витте, - отмечал его современник и критик, - и характеризовал его всегда так: большой ум, крайнее невежество, беспринципность и карьеризм».

Безусловно, он был и выдающимся государственным деятелем, но масштаб его личности мешал этому человеку достичь высоты, откуда четко видна разница между интригой и политикой. Именно он был одним из инициаторов ультиматума Японии о пересмотре условий Симоносекского мира, именно он был идеологом политики «мирного проникновения» России в Китай, включая не только Манчжурию, но в перспективе и долины Янцзы и Хуанхе, именно онсчитал необходимым строительство КВЖД, ЮМЖД, приобретение Квантуна, строительство незащищенного Дальнего и т.п. То есть именно Витте и был творцом политики, которая привела к войне, начавшейся в то время, когда он уже был в отставке. Он ненавидел Плеве, оба министра активно интриговали друг против друга, не особо церемонясь в выборе средств. Плеве сумел подставить своему конкуренту подножку, и тот оказался в немилости у Николая II. Эта опала внезапно оказалась весьма полезной для недавно всесильного бывшего министра финансов.

Витте прекрасно понимал, что победа России в войне исключит для него возможность возвращения в правительство, и потому надеялся на «средний успех», во всяком случае, так он изложил свои надежды в письме к Куропаткину. Как метко отметил либеральный историк А.А. Кизеветтер, Витте не был государственным человеком «…в настоящем смысле этого слова, был не деятелем, а дельцом…». Причем дельцом вполне современным – для подкупа в распоряжении министра были казенные средства. Это ему не мешало. «Он был, - отмечал его явный поклонник П.Б. Струве, - по натуре своей беспринципен и безидеен». Впрочем, одной идее Витте все-таки служил достаточно последовательно – он был властолюбив, и путь к власти выстраивал через создание мифа о собственном величии и непогрешимости. По мнению гр. В.Н. Коковцова, на практике эта идея проявилась довольно обычным и даже тривиальным образом:

«Самовозвеличивание, присвоение себе небывалых деяний, похвала тем, чего не было на самом деле, не раз замечались людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение, и часто это происходило в такой обстановке, которая была даже невыгодна самому Витте».

Это отнюдь не означает, что Витте сухо следовал избранной им простой схеме. В защите и возвеличивании себя он был весьма человечен и изобретателен. Как отмечал один из его критиков: «Он умеет, как мы видели, и любить людей, прощая им прегрешения (напр. вел. кн. Алексея Александровича) и, в особенности, ненавидеть их (как Александра Михайловича, Алексеева и т.д.), жертвуя в угоду ненависти даже… истиной».

В последние годы Российской империи административная волна частенько выносила наверх дельцов-нарциссов и самовлюбленных самодуров. К великому несчастью для страны, они вложили немало сил в соперничество между собой. Теперь один был в опале, другой – убит. В Министерстве Внутренних дел ожидали назначения преемника Плеве, и на этот пост, как казалось многим – небезосновательно, претендовал Б.В. Штюрмер – директор Департамента общих дел МВД, ближайший сотрудник убитого министра. Впрочем, это было весьма специфическое сотрудничество. Плеве не подкупал союзников и не развращал подчиненных возможностью обогащения за счет казны. Он использовал не финансовый, а административный ресурс. Министр был мизантропом и открыто презирал зависимых от него людей и ненавидел тех, кто мог позволить себе самостоятельность. Плеве не останавливался перед тем, чтобы прилюдно унижать подчиненных двусмысленными репликами. Это был типаж, хорошо описанный Чеховым и Салтыковым-Щедриным. Штюрмер относился к выходкам начальника как к знакам милостивого к себе внимания. Впрочем, он не был просто угодливым исполнителем. Сильным качеством этого чиновника была способность лавировать. Начав службу в Министерстве Двора, он, для продолжения карьеры на административном поприще, добился избрания гласным Тверского земства, где сумел интригами подорвать единство либералов и добиться избрания председателем управы, которое было утверждено МВД. Этот успех открывал ему дорогу к карьерному росту. Тверское земство было настоящей цитаделью русских либералов. Будучи председателем Тверской губернской земской управы в 1891-1894 гг., Штюрмер добился примирения между либеральными членами земства и консервативным губернатором П.Д. Ахлестышевым. Подобного рода достижения привели Штюрмера на пост новгородского губернатора. В августе 1896 г. он стал ярославским губернатором, где быстро проявил свой административный стиль. Он демонстрировал приверженность либеральным идеям, готовность к диалогу с общественными силами, поддерживал благотворительность, образование, музеи и т.д. При этом губернатор следил, чтобы вся общественная деятельность находилась под его жестким контролем и не чурался запускать руку в собираемые общественными организациями средства. В ноябре 1902 г. Штюрмер покинула Ярославль, где оставил по себе неприятные воспоминания.

Он был переведен в центральный аппарат МВД. В ноябре 1903 года именно Штюрмеру было поручено провести ревизию Тверского земства, которое вступило в конфликт с губернатором кн. Н.Д. Голицыным. По итогам ревизии было издано Высочайшее повеление, предоставлявшее министру внутренних дел и губернатору чрезвычайные полномочия. Плеве был очень доволен, но ни на йоту не изменил своего отношения к Штюрмеру. Тот вообще был человеком с весьма гибкой спиной и твердой уверенностью в том, что терпение и исполнительность при наличии связей рано или поздно возведут его на самый верх бюрократического Олимпа.  Так оно в конце концов и произойдет, но не в 1904 году. Эффект Тверской ревизии был еще очень свеж, Штюрмер демонстрировал себя продолжателем дела Плеве, и это оказалось его ошибкой. В разумности этого курса многие уже сомневались.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая доверяла Витте и видела в нем ближайшего сотрудника покойного супруга, негативно относилась к убитому министру Внутренних дел. Она считала необходимым диалог с обществом, постоянно пыталась убедить сына – Николая II - отказаться от курса Плеве и пойти на уступки, который позволил бы правительству не диктовать условия общественности, а вести ее за собой. Николай II, как всегда, колебался и с надеждой ждал хороших новостей из Манчжурии.

Решающее сражение должно было произойти под Ляояном. Впрочем, еще до начала решающего сражения стало ясно, что уходить из Порт-Артура все же было необходимо. 21 июля (3 августа) император вновь известил Наместника: «Вполне разделяю ваше мнение о важности скорейшего выхода эскадры из Порт-Артура и прорыва во Владивосток. Выбор времени исполнения предоставлен вашему усмотрению, как Главнокомандующего».