Весна 1904 г.: война и положение дел в Российской империи / Олег Айрапетов

Накануне 1 мая в Москве активизировались социал-демократы и эсеры, распространявшие прокламацию «Праздник рабочего народа». Полиция ожидала массовых выступлений студентов и рабочих. Тем не менее, и 1(14), и 2(15) мая прошли в столице, как отмечалось в докладе директору Департамента полиции, «вполне благополучно.» А в Петербурге под контролем государства незаметно развивалось гапоновское «Собрание…». В мае 1904 года в приведенном в порядок руками рабочих здании заброшенного трактира «Старый Ташкент» было проведено первое собрание гапоновской организации. На нем выступил сам Гапон, к концу его речи приехал Фуллон. Был проведен молебен во здравие царя и за победу, после чего Фуллон выступил с речью. Он говорил о необходимости единения в дни войны. Вслед за этим Гапон и члены Собрания «с глубокой признательностью оценивая благожелательность правительства по отношению к рабочим, выразившуюся в учреждении Собрания», обратились с просьбой к министру Внутренних дел «повергнуть к стопам Его Императорского Величества их верноподданнические чувства любви и преданности», что и было сделано. По Всеподданнейшему докладу Плеве от 20 мая (2 июня) 1904 г. последовало объявление Высочайшей благодарности.

Очевидно, что Гапон – действовал «под покровительством полиции».При этом покровительство это не означало руководства. На этом этапе никакого интереса со стороны социалистов и либералов, судя по всему, Гапон не вызывал, его имя было почти не известно в этих кругах, сказывались и идеологические разногласия. «Для интеллигенции, тем более революционной, - отмечала Тыркова-Вильямс, - человек в рясе был человек чужой, враждебный.» Со своей стороны, Фуллон был доволен и неоднократно извещал Плеве, что Собрание успешно работает и что целью этой работы является недопущение социалистической пропаганды в рабочие массы. Поначалу казалось, что все идет хорошо. Гапон уже приступил к созданию сети своих организаций по России и планировал провести съезд в Москве.

Гораздо хуже дело обстояло на национальных окраинах, и прежде всего – в Финляндии. Во Всеподданнейшей записке на Высочайшее Имя, поданной в 1902 году Бобриков писал: «Оставаясь финнами и лютеранами, финны могут и должны быть русскими по своим правам, по своим стремлениям и духу.»Сближение с Россией действительно состоялось – финские политики, особенно молодые явно заняли более непримиримую позицию. В области политических настроений Финляндия еще больше отдалилась от России. Пассивное сопротивление, избранное сторонниками сохранения ее конституции привело к радикализации настроений в Великом Княжестве, события начали выходить из-под контроля. Этим решил воспользоваться противник. Действуя через Стокгольм, где было убежище финляндской политической эмиграции, японская разведка в лице полковника Мотоджиро Акаши, бывшего военного атташе в России, переведенного с началом войны на тот же пост в Швеции, вступила контакты с финляндской оппозицией, чтобы через нее, не возбуждая подозрений, поддержать сторонников революции. Интересы Японии и сторонников независимости Финляндии совпали. Контрагентом Акаши стал член партии активного сопротивления Конни (Конрад) Циллиакус.

Японский разведчик встретился и с представителями польских партий – Романом Дмовским и Юзефом Пилсудским. Те отправились в Японию, Пилсудский пытался организовать пропаганду среди польских солдат русской армии для формирования легиона из числа перебежчиков. Особого успеха эта деятельность не имела. С другой стороны, Циллиакус получил финансирование, которое весьма помогло развернуть антирусскую пропаганду в Финляндии.  В Стокгольме издавалась двуязычная газета «Fria Ord» («Vapaita Sanoja», т.е. «Свободное слово»), которая подпольно доставлялась в Великое Княжество и была там весьма популярна. 

В самом Великом Княжестве нарастало недовольство. 3(16) июня 1904 года в здании Сената Финляндии в генерала Бобрикова стрелял Эуген Шауман. Его отец - сенатор и бывший генерал-лейтенант русской службы Ф.О. Шауман – был одним из руководителей партии активного сопротивления. Террорист сделал три выстрела, один из которых нанес Бобрикову смертельное ранение в живот, после чего застрелился. Раненый был оперирован, но спасти его жизнь врачам не удалось. В ночь на 4(17) июня Бобриков умер. Незадолго перед смертью он высказал свое мнение о проделанном труде – «гвозди вбиты крепко».Финская подцензурная пресса сдержанно осудила терроризм, журналисты заявили о том, что подобный образ действий не характерен для спокойного и миролюбивого народа. Если простой народ, действительно, оставался в целом спокойным, то интеллигенция ликовала.

В своем письме к императору Шауман называл себя верноподданным и объяснял свои действия желанием «прибегнуть к самозащите» от злоупотреблений власти и обратить внимание на положение дел не только в Финляндии, но и «вообще во всей державе Российской». Шауман был террористом-одиночкой, но сторонников активного сопротивления было много. За пределами Империи они имели прочную поддержку, и прежде всего в Швеции. Вскоре Финляндию накрыла целая волна терактов, сопровождавшихся убийствами или тяжелыми ранениями полицейских и чиновников.

Впрочем, финляндцы с помощью японцев довольно активно действовали и в других странах. Определенные наработки в этом направлении имелись в Англии, на севере которой проживало немало эмигрантов. Еще в 1904 году оттуда попытались наладить контрабандные поставки револьверов в Ригу. В 1905 году эти попытки приобрели гораздо больший размах. Они совпали с весьма важными событиями на фронте в Маньчжурии и внутри страны.

Взятие Дагушаня и Сягушаня поставило внутренний рейд Порт-Артура в зону обстрела дальнобойной артиллерии. Сам порт был еще закрыт горами, но систематический огонь по акватории сделал пребывание кораблей на базе бессмысленным. В конце мая Стессель пригласил Витгефта на Высокую, где объяснил ему, что в случае падения данной позиции, внутренний рейд перестанет быть надежным убежищем для русских кораблей. Командующий эскадрой вновь посетил эту гору вместе с офицерами своего штаба и командирами некоторых кораблей. Он надеялся, что корабельная артиллерия сорвет атаки противника.

9(22) июня Наместник известил Витгефта о том, что по его сведениям у японцев остались в море только 3 эскадренных броненосца – остальные или потоплены, или находятся в ремонте в доке. Кроме того, по этим данным, японцы потеряли 22 миноносца, 10 контр-миноносцев, многие крейсера также пострадали. Следовательно, по мнению Алексеева настал момент для выхода в море и прорыва во Владивосток.10(23) июня Витгефт вышел из Порт-Артура и увидел японскую эскадру, в строю которой находились 4 броненосца, в том числе «Fuji» и «Asahi», которые якобы стояли в ремонте и «Sikisima», который якобы был потоплен, и 4 броненосных крейсера. Ввиду превосходства противника в скорости, Витгефт принял решение возвращаться. У берегов Порт-Артура броненосец «Севастополь» наскочил на мину. Корабль вынужден был простоять ночь в бухте Белого Волка и отражать атаки японских миноносцев. Наутро броненосец на буксире был возвращен на внутренний рейд. Окончание его ремонта ожидалось не ранее, чем через 4 недели. До этого выход в море не планировался.

Но 18 июня (1 июля) император сообщил Алексееву, что порт-артурской эскадре необходимо прорываться во Владивосток, «так как эскадра Того значительно ослаблена и многие из крупных её судов чинятся в японских портах. Кроме этого, я предполагаю, что благоразумие заставит неприятеля уклониться от решительного боя с нашей эскадрой в эту минуту. Поэтому я считаю необходимым нашей эскадре выйти из Порт-Артура.» 20 июня (3 июля) в осажденную крепость прорвался миноносец «Лейтенант Бураков». Он доставил последний приказ Алексеева: «Иметь в виду, что эскадре можно оставаться в Порт-Артуре лишь до того времени, пока она в нем в безопасности. В противном случае – заблаговременно выйти в море, и, не вступая в бой, если окажется это возможным, проложить себе путь во Владивосток.» Это был во всех отношениях странный приказ, так как Витгефт не имел возможности выйти в море, не вступая в бой. Тем не менее, командующий эскадрой попытался выполнить распоряжение Наместника. В успех прорыва Витгефт не верил, он понимал, насколько ослаблена эскадра, опасался действий миноносцев противника в Цусимском проливе, но был готов выполнить свой долг.

На фронте возникла пауза, и на первый план на фоне новостей о нерешающих пока судьбу войны боях вновь выступила внутренняя политика. Главное событие на этот раз произошло в Петербурге. 15(28) июля 1904 года был убит Плеве. В 10 часов утра министр ехал на Балтийский вокзал, когда в карету бросили бомбу. Сам Плеве и его кучер были убиты на месте, ранения получили 9 случайных прохожих, включая 3-летнюю девочку. Взрыв брошенной бомбы был таким сильным, что его услышали практически по всему Петербургу, во-всяком случае – в центральной части города он был не только слышен, но и виден. Дым от него поднялся на высоту пятого этажа.Известие об этом убийстве вызвало у многих «чувство радости».

В доме Струве под Штутгартом эта новость вызвала «такое радостное ликование, точно это было известие о победе над врагом. Освобожденцы террором не занимались, но и морального осуждения этому способу политической борьбы не выносили.»Террор не беспокоил тех, кто в конце 1894 г. призывал к законности. «Трупы Боголепова, Сипягина, Богдановича, Бобрикова, Андреева и ф.-Плеве, - заявлял Струве, - не мелодраматические капризы и не романтические случайности русской истории; этими трупами обозначается логическое развитие отжившего самодержавия.» Наступало время неизбежных перемен. В них были заинтересованы самые разные силы. В июле 1904 г. полковник Акаши отправился в Швейцарию. Туда же направился Циллиакус, там же находились представители революционных и либеральных партий. Циллиакус выступал посредником в переговорах между социал-демократами, бундовцами, эсерами, дашнаками, польскими и грузинскими социалистами и т.д. Главной задачей было проведение единого съезда всех оппозиционных самодержавию движений.