Русский общинный социализм против «язвы пролетариатства» (1860-1870-е) / Екатерина Щербакова

«Язва пролетариатства» терзала Европу с самого начала развития капитализма, грозя социальными конфликтами и потерей стабильности политических режимов. Российскую империю, до поры до времени подобными явлениями затронутую лишь в малой степени, ее властители всеми силами стремились уберечь от любых «тлетворных влияний Запада». Это общеизвестно и останавливаться здесь не стоит, отмечу лишь один нюанс. Возможно, и отступление Николая I перед проблемой крепостного права с его многочисленными секретными комитетами по крестьянскому вопросу и Указом 1842 года «об обязанных крестьянах», да и тот вариант отмены крепостного права, который был осуществлен Александром II, оказались во многом обусловлены тем, что правительство стремилось предотвратить распространение этой самой язвы в нашем Богоспасаемом Отечестве.

К тому же в 1840-х годах рецепт излечения данной болезни был обнаружен прусским бароном Августом фон Гакстгаузеном, полугодовая экспедиция которого для изучения аграрных отношений в России была организована при участии российской администрации в 1843 году. Результатом его ученых изысканий стало «открытие» русской крестьянской общины. Казалось, что именно этот общественный институт с отсутствием права частной собственности на полевой надел, периодическими переделами земли, взаимопомощью и круговой порукой, стремлением к равенству и справедливости, низким уровнем имущественного расслоения и социальной стратификации способен предотвратить появление и численный рост пролетариата. Фундаментальный трехтомный труд барона, изданный в 1846 году, стал главным пособием для изучения русской деревни для представителей общественной мысли широчайшего спектра, хотя современные исследования доказывают, что концепция Гакстгаузена была далека от реалий сельского быта уже в середине XIX века.

Славянофилы, К.С. Аксаков, Ю.Ф. Самарин, А.С. Хомяков видели в общине традиционный, освященный веками и вполне жизнеспособный институт, который следует «поддерживать и развивать», ибо он, помимо всего прочего, является действенным средством от расслоениякрестьян на мелких собственников и «пролетариев», для предотвращения социальных потрясений. Аксаков считал русскую общину, противостоящую европейскому индивидуализму, «высшим нравственным образом человечества».

Западники не были едины в оценке русских общинных устоев; часть из них (Б.Н. Чичерин, К.Д. Кавелин) считала их пережитком прошлого, обреченным на гибель с развитием современной европейской цивилизации, органической частью которой является Россия. А.И. Герцен и его сторонники мечтали с помощью общины, освобожденной от крепостного гнета, создать альтернативу капитализму и привести русский народ, сохранивший этот институт, к социалистическому царству труда и справедливости. Капиталистическое развитие может превратить двадцатимиллионную массу русских земледельцев в пролетариев, но крестьянская община несет в себе спасительный потенциал. «Мы были глубоко убеждены, - писал Герцен, - что аграрные основания нашего сельского быта выдержат напор западного изуверства собственности, … что Земля остается при деревне и крестьянин при наделе, что, имея землю и, следственно, избу, что, имея выборное начало и сельское самоуправление, русский человек непременно дойдет до воли и превратит насильственную связь с общиной в добровольно соглашенную, в которой личная независимость будет не менее признана круговой поруки».

Русский «общинный социализм» является, по его мнению, «частным случаем» общеевропейского движения к справедливому общественному устройству. Теория Герцена базируется на представлениях о поземельных отношениях в русской деревне с переделом полей, «общинным владением и общинным управлением», которые «вместе с работничьей артелью» ведут к «экономической справедливости», к которой стремится социализм вообще…». Герцен шел к своей теории, опираясь на учения и практику европейских поборников социалистического строя: Анри Сен-Симона, размышления которого привели к появлению главного тезиса социализма – «от каждого по способностям, каждому по труду»; Шарля Фурье и Роберта Оуэна с фаланстерами, основанными на принципах производственной и потребительской ассоциации работников и отсутствии эксплуатации; Пьера-Жозефа Прудона, считавшего, что собственность есть кража. Несмотря на всю оригинальность своей концепции, в России Герцен был не одинок. «Первые представители социальных идей в Петербурге, - как писал он сам, - были петрашевцы. Их даже судили как ”фурьеристов”. За ними является сильная личность Чернышевского», благодаря которому к социализму обращается множество «молодых и деятельных умов».

Исследователь мировоззрения молодежи первого пореформенного десятилетия В.Л. Кириллов отмечает, что «социалистическая ориентация» стала его неотъемлемой частью, но интерпретация понятия социализм варьировалась в их среде «от строгих теорий до отвлеченных симпатий». Шестидесятники много читали, стараясь приобщиться к последним достижениям европейской мысли. Среди книг, чаще всего упоминаемых в показаниях молодых людей, привлеченных к следствию по делу Дмитрия Каракозова, сочинения Фурье, Луи Блана, Бюхнер «Физиологические картины», Бокль «История цивилизации в Англии»,  Циммерман «История крестьянских войн в Германии», Риттер «Общее землевладение», Оуэн «Образование человеческого характера», Льюис «История философии», Милль «Основания политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии» в переводе Н.Г. Чернышевского и Прудон. Заметим, бестселлер Прудона «Что такое собственность» на русский язык еще не был переведен, а на языке оригинала его тогда могли читать далеко не все «мыслящие люди».

Лонгин Пантелеев, поступивший в 1858 году на юридический факультет Петербургского университета, констатирует «слабое распространение между студентами знания иностранных языков». Ему вторит автор знаменитой прокламации «Молодая Россия» Петр Зайчневский, сообщая, что большинство его товарищей «имеют весьма смутные социалистические убеждения, по небольшому знакомству с произведениями западных социалистов». Один из каракозовцев (правильнее их называть ишутинцами по имени двоюродного брата Каракозова Николая Ишутина, который верховодил в кружке) писал: «В то время бродили между студентами разные социальные идеи в очень неопределенных формах, потому что большинство студентов не знало иностранного языка и не отличалось настолько научною ревностью, чтобы изучить социалистов в подлиннике, а довольствовалось сведениями, почерпнутыми из вторых и третьих рук», среди которых ведущую роль играл Чернышевский. В его изложении самые запутанные теории выглядели азбучно ясными, и недоучившиеся разночинцы получали продукты длительного и противоречивого развития европейской мысли в готовом виде. По признанию многих товарищей Каракозова, первое представление о социализме они почерпнули из романа «Что делать?», но чтобы как следует разобраться, им требовалась помощь самого Чернышевского, которого они планировали освободить с каторги.

Любопытный эпизод, отражающий суждения о социалистическом строе студентов конца 1860-х, сохранился в воспоминаниях Веры Засулич,  близкой в то время к  нечаевским кругам.  «И наивные же то были речи! — пишет она:

— Тогда все будут свободны, — ни над кем никакой не будет власти.  Всякий будет брать, сколько ему нужно,  и  трудиться бескорыстно.

— А, если кто не захочет, — как с ним быть? — задает вопрос один юный скептик.

На ... нервном лице оратора выражается искреннейшее огорчение. Он задумывается на минуту.

— Мы упросим его, говорит он,  наконец, — мы ему скажем: друг мой, трудись, — это так необходимо, мы будем умолять его, и он начнет трудиться».

Мировосприятие молодого поколения пореформенной эпохи определяла не столько научная литература, сколько беллетристика, которая не просто формировала систему ценностных ориентаций, но предлагала модель поведения, определяла выбор социальной роли. Биография интеллигента-разночинца не была задана изначально, и проблему самореализации он пытался решить, ориентируясь на тот жизненный сценарий, который навязывался ему литературными героями.

Заслугу Чернышевского современный исследователь его творчества видит в том, что «разрозненные части … недооформившегося самосознания» разночинцев «он объединил в единую доктрину. Из текстов непереведенных и часто превратно понятых авторов он сделал непротиворечивую программу жизнедеятельности». Роман «Что делать?» действительно стал инструкцией для целого поколения на пути к ликвидации всех общественных противоречий и созданию гармоничной действительности. «Мы, — писал один из тех, кому было адресовано это произведение, — читали роман чуть ли не коленопреклоненно, с таким благочестием, … с каким читают богослужебные книги».

Чернышевский создавал своих героев как образцы, пригодные для воспроизведения в реальной жизни. Он предлагал всесторонне разработанную стратегию поведения - от семейного до общественного, убеждал читателей в «неограниченных возможностях трансформации личного и общественного положения». Чернышевский давал точку опоры молодым людям, снедаемым противоречием высочайшей самооценки и реальной социальной неприкаянности, из которого возникало истинно разночинское — деклассированного, по сути, элемента — стремление перевернуть все вверх дном, чтобы «кто был ничем — стал всем».

Начинать, разумеется, следовало с себя, с изменения собственной повседневной жизни. Как пишет В.Л. Кириллов: «Социализм могли находить в повседневной практике. По наблюдениям публициста А.М. Скабичевского, после знакомства с романом Чернышевского «Что делать?» «вся передовая интеллигенция» встала на «путь социализма», под которым подразумевалась перестройка текущего быта: “Социализм делался таким образом обязательным в повседневной будничной жизни, не исключая пищи, одежды, жилищ и пр.”». Среди попыток устройства коммунального быта наибольшей известностью заслуженно пользовалась Знаменская (по названию улицы) или Слепцовская (по имени организатора, популярного писателя Василия Алексеевича Слепцова) коммуна, просуществовавшая с осени 1863-го до весны 1864 года. Участники этого предприятия хотели «на экономической подкладке... показать пример, как надо соединять свои средства небогатым людям, чтобы жить гигиеничнее, выгоднее и не давая себя эксплуатировать», - сообщала участница коммуны А.Г. Маркелова.

Пятеро молодых людей обоего пола, зарабатывавших на жизнь в основном литературным трудом, вскладчину сняли квартиру.Немедленно попавшее в поле зрения бдительного «ока Государева» это гнездилище нигилистов было описано сотрудниками III отделения следующим образом: квартира «состоит из 11 комнат, устроенных таким образом, что каждый член этого кружка имеет особую комнату и, кроме того, есть общая столовая, две парадные комнаты для приема гостей их кружка и кухня, где приготовление кушанья они начали было производить сами, но увидев несообразность этого намерения наняли кухарку. За исключением стряпания кушанья, они отстранили от себя всякую прислугу, и все хозяйственные домашние работы производят сами. Впрочем, и это дело тяготит их, так что общественный труд они ограничивают добыванием средств к жизни по мере способностей каждого». Предприятие рухнуло, по словам Маркеловой, из-за «общей непрактичности» коммунаров. Совместный быт оказался для них еще более непривычным, чем труд, результаты которого попадали в общую кассу. Хотя именно труд был для тяготевших к социализму разночинцев «абсолютно необходимым условием жизни» и важнейшей предпосылкой искоренения  всехобщественных  зол,  происходящих от бедности одних и праздности других.

«Переносить в настоящее» черты будущих личных и общественных отношений, как рекомендовал Чернышевский, молодежь пыталась, часто следуя его слову буквально. «Усевшись за стол, собравшиеся раскрыли роман в том месте, где было описание швейной мастерской, и начали подробно обсуждать, как ее устроить» — вспоминала Е.Н. Водовозова. В Петербурге существовала женская переплетная артель В.И. Печаткиной. По воспоминаниям ее участницы А.А. Комаровой «жизнь в переплетной шла совершенно по Чернышевскому. Большая часть работниц принадлежали к интеллигенции; они не хотели идти в гувернантки и предпочли ремесло: мода такая была». Товарищи Дмитрия Каракозова составили общество взаимного вспомоществования, артельные мастерские - переплетную  и  швейную, строили планы создания общества переводчиков и переводчиц «на социальных началах». В романе Чернышевского было «очень много схожего с нашей жизнью», - говорили они.

У каракозовцев существовал проект создания артельного промышленного предприятия. В Можайском уезде Московской губернии они присмотрели бездействующую хлопчатобумажную фабрику, управляющим которой являлся некий Александр Орфано, человек социалистам сочувствующий, а владелицей — его родственница. Из денег Петра Ермолова, обладавшего некоторым состоянием, ему были предоставлены средства, необходимые для возобновления производственного процесса. Как говорил во время следствия Николай Странден, «Ермолов вошел с Орфано в часть» по этому предприятию, чтобы «приобрести его впоследствии для ассоциации рабочих». Имелись у членов кружка и более масштабные замыслы. Волнения рабочих Людиновского чугунно-плавильного завода С.И. Мальцева, казалось, давали повод для попытки воспользоваться «этим настроением их … и помочь им основать такой же завод, но только на артельных началах». Предполагалось, что предприятие, устроенное на ссуду, которую можно будет получить от правительства или частного благотворителя, «принесет хороший процент»; это позволит вернуть занятые деньги, а затем передать завод «во владение артели рабочих». Однако, хлопоты по этому делу успехом не увенчались.

Таким образом, читатели и почитатели Чернышевского пытались не просто лучше устроить собственную жизнь, но и служить делу пропаганды новых общественных отношений. Члены кружка, к которому принадлежал Дмитрий Каракозов, прямо ставили перед собой задачу пропаганды «социальных идей» в народе, прежде всего, «пропаганды делом». А, например, в Саратове сосланный под надзор полиции бывший студент Казанского университета А.Х. Христофоров «вел социалистическую пропаганду среди столяров, сапожников и портных, объясняя им значение артелей, раздавая деньги для создания подобных мастерских».

Чернышевский считал возможным переход к социализму мирным путем, «когда критическое количество людей, развиваясь умственно, поймет наконец все выгоды нового строя». Именно так могла бы возникнуть социалистическая утопия из четвертого сна Веры Павловны. Прекрасное будущее напоминает здесь воображаемое буколическое прошлое счастливых земледельцев, с той только разницей, что поля они обрабатывают с помощью механизмов, и живут на лоне природы, но в «хрустальном дворце» из стекла и стали, явно навеянном зданием в лондонском Гайд-парке для Первой всемирной промышленной выставки 1851 года.

Но в отличие от мира вымышленного, в реальной действительности все обстояло далеко не так просто. Начинания молодых социалистов подтачивали трудности внешнего и внутреннего характера, такие как проблема легализации артельных обществ, с одной стороны, и неумелая организация их работы — с другой.Переплетная артель ишутинцев, отнимая время и силы, едва позволяла сводить концы с концами, швейная, по словам Вячеслава Шаганова, «только проживала деньги». Для особо нетерпеливых читателей Чернышевского предлагался и другой путь к социальному переустройству – путь Рахметова.

Следственная комиссия по делу Каракозова обнаружила в Москве тайное общество, под названием «Организация», которое «имело целию распространять социалистическое учение; разрушать начала общественной нравственности; колебать веру в основы религии, и путем революции ниспровергнуть существующий в государстве порядок.

Средствами для этого должны были служить:

а) пропаганда между сельским населением, с объявлением, что земля составляет собственность всего народа.

б) возбуждение крестьян против дворянства и вообще против властей.

в) устройство школ, артелей, мастерских и разных ассоциаций, дабы посредством их сближаться с народом и внушать ему зловредные учения социализма.

г) заведения в провинциях библиотек и разных обществ в началах коммунизма».

Это довольно аморфное общество стремилось к «осуществлению социальных идей» разными способами. «Как водится, — объяснял следственной комиссии Дмитрий Юрасов, — было две партии: крайняя хотела произвесть революцию…, умеренная желала действовать школами, ассоциациями и распространением книг…» Наиболее самонадеянные не собирались дожидаться политического совершеннолетия масс, рассчитывая на политический переворот, который даст простор для социальных преобразований. Другие стремились путем устройства образцовых ферм и производительных ассоциаций «показать народу новую форму жизни».Эти мероприятия должны были, по мысли ишутинцев, привести к  «согласию  народа организовать свой труд по правилам социализма» и тогда «посредством народа» можно будет «требовать у  правительства введения социализма и в случае сопротивления» добиться этого революционным путем. 

Рахметовской модели мы касаться не будем, хотя энтузиазм тех, кто хотел посвятить жизнь обновлению России, отдать долг народу, нещадной эксплуатацией которого достигнута вся цивилизованность образованного меньшинства, оставался невостребованным, а инициатива обычно оказывалась наказуемой. «Если вас спросят, кто самый несчастный человек на свете? — говорил один из представителей молодого поколения пореформенной эпохи, — отвечайте — тот, кто поставлен в бесконечно бессрочное бездействие и гниет заживо не от отсутствия сил и способностей, а от отсутствия возможности употребить их в дело».

В таком положении оказалась масса «мыслящих пролетариев», вызванных к жизни модернизацией страны. С отменой ограничения числа студентов в высших учебных заведениях молодежь со всех концов России устремилась в университеты, нередко жертвуя на обучение последние гроши. Из низов — за лучшей долей, которую надеялись обрести с получением образования; из всех сословий  —  за светом новых идей. В этом смешении социальных пластов и рождалась та разночинная интеллигенция, которая часто бывала не у дел не только потому, что не находила поприща, соответствовавшего своим взглядам на общественное служение, но и потому, что потребности страны, еще только вступавшей на капиталистические рельсы, не могли поглотить весь образованный пролетариат. Подобная ситуация наблюдалась и в других странах со схожим уровнем социально-экономического развития. Например, основную причину высокого революционного потенциала Италии М.А. Бакунин видел в наличии «молодежи  горячей,  энергичной,  совершенно без места в жизни,  без видов на карьеру, без выхода...»

К середине 60-х явно обнаружилось перепроизводство образованных кадров, ставших потенциально опасными для социальной системы. Не находя достойного места в обществе, стремящемся в будущее, соответствующее европейской капиталистической модели, они обращаются, в сущности, к осколку прошлого, который все еще продолжает функционировать – к русской крестьянской общине. В идеал возводится архаичный общественный институт, но именно в нем будущие народники, вслед за Герценом, усматривали «формулу новой жизни».

Разночинцев пореформенной эпохи вел за собой идеал гармонической личности, живущей своим трудом в гармоническом обществе. Искры такого бытия находили в устоях крестьянского «мира». По словам В.Г. Короленко, народничество «стихийно носилось в воздухе, возникая из общей интеллектуальной атмосферы того поколения». Русская интеллигенция возлагала на себя миссию поистине планетарного значения — не допустить исчезновения под напором капитализма тех форм существования, которые она считала образцом  «последнего слова» общечеловеческой мысли и опыта.

Пытаясь объяснить феномен народничества, недостаточно рассматривать его как «своеобразный этап русской революции» или как направление общественной мысли. Народничество нельзя ограничить рамками какой-либо жесткой теоретической схемы не только потому, что с идейной точки зрения оно не было монолитным, но и потому, что существенной его чертой было особое настроение, захватившее самые широкие слои образованного общества. Приверженцы теории «общинного социализма», согласно которой Россия на своем историческом пути движется в том же направлении, что и Европа, но придет к справедливому общественному устройству, минуя капитализм с его «язвой пролетариатства», опираясь на крестьянский «мир», стремились отдать народу долг «образованного меньшинства», избавить его от социального гнета и экономической отсталости.

Одни видели спасение в рационализации рутинного хозяйства, создании школ и больниц, другие — в организации «всеобщего бунта» по М.А. Бакунину, сквозь очистительный огонь которого русский мужик, «социалист по инстинкту», проведет Россию к новой жизни. Те, кто не разделял тезиса Бакунина о готовности масс к социальному перевороту, шли за П.Л. Лавровым, призывавшим интеллигенцию к планомерной пропагандистской работе. К концу 70-х стало ясно, что к «оседлой» пропаганде крестьяне восприимчивы не более чем к «летучей». Бывало, что крестьяне и рабочие сами выдавали баламутов-«сицилистов», не без основания опасаясь бед, которые могло навлечь общение с ними. Репрессии же ожидали не только «вспышкопускателей», но и тех, кто ходил в народ, так сказать для рекогносцировки, по стопам «Рублевого Общества» (конец 1867 — весна 1868).

Один из его членов, знаменитый впоследствии Герман Лопатин вспоминал: «Меня всегда смущало то обстоятельство, что большая часть так называемой прогрессивной молодежи обсуждает вопросы нашей внутренней жизни почти исключительно на основании теорий, почерпнутых из иностранных книжек, да, пожалуй, еще на основании собственных соображений чисто отвлеченного свойства. Большая часть из них, покинув провинцию для университета чуть не в детском возрасте, обладает слишком ничтожным знакомством с действительным положением и жизнью народа для того, чтобы это знакомство могло влиять контролирующим образом на их теоретические взгляды и практические предприятия, — говорил он. — Так вот мне хотелось пособить заполнению этого пробела, по крайней мере по отношению к себе самому и некоторым из своих друзей, составив для этого, в компании с одним из своих приятелей, общество кочующих сельских учителей. Затевая это предприятие, мы имели в виду несколько целей. Во-первых, нам представлялась возможность поддерживать свою жизнь при помощи безусловно честного и симпатичного для нас труда. Во-вторых, наша деятельность должна была служить непосредственно к умственному, нравственному и материальному преуспеянию тех масс, к которым склонялись наши лучшие симпатии. И, в-третьих, эта деятельность, приводя нас в непосредственное соприкосновение с массами, позволяла нам рассмотреть поближе этого загадочного сфинкса, называемого народом. Мы рассчитывали получить таким образом возможность ознакомиться основательно с экономическим положением народа, его нуждами и потребностями, с его взглядами на вещи и его умственным развитием, со степенью его восприимчивости к известным идеям, а также со степенью основательности тех надежд, которые возлагаются на него пылкими приверженцами быстрого прогресса».

Именно эти задачи были наиболее распространенными среди тех, кто шел «В народ!» в начале 1870-х, «безумным летом» 1874-го и позже, вкладывая в этот лозунг самое разное содержание. Причем, наивысший подъем движения приходится именно на то время, когда Великие реформы начинают давать свои плоды и индустриальная модернизация страны идет полным ходом.

О том, какие именно устои патриархального общинного бытия так привлекали народников, интересно было бы проследить на примере одной из «сказок», с помощью которых они пытались донести до крестьян социалистические идеи. Речь идет о произведении С.М. Степняка-Кравчинского «Сказка о копейке» 1873 года. Начинается сказка с воспоминания о золотом веке, стародавних временах, когда не было эксплуататоров. А раз всем «привольно живется», нет «ни обмана, ни воровства, ни грабительства». Испортила все нечистая сила, придумавшая «господ, попов и купцов толстопузых».

После долгого описания разнообразных злоключений мужика в этом мире неправды и несправедливости автор приводит его в «землю обетованную». Проводником мужика выступает «старик с седой, как снег, бородой и большим деревянным крестом на груди». Картина, представшая перед мужиком, напоминает четвертый сон Веры Павловны, адаптированный для крестьянской аудитории. «Видит … стелется, как золотое море, огромное хлебное поле, а на поле, словно в муравейнике, кишмя кишат люди: видно, хлеб убирают. Только все здесь не так, как у них. И хлеб такой, каких мужик отродясь не видывал, да и люди точно не те: нигде не видно ни приказчика, ни надсмотрщика, а все работают... А что всего чуднее: ни на одном лице не видно ни досады, ни недовольства, а напротив того, все веселы да довольны, точно хороводы водят, а не страду страдать пришли». Старец объясняет эти удивительные вещи тем, что земля в этом сказочном краю «никому не принадлежит, а общества разные ею пользуются, кому сколько надобно. Общество не может ни купить, ни продать, ни в аренду сдать своей земли. Потому коли общество перестало работать само на земле, так ее вольно взять под себя всякое другое общество, коли ему она надобна». Землей и ее плодами пользуется тот, кто на ней работает, - это, в сущности, иллюстрация исконного убеждения русского крестьянина, а также пункта народнической аграрной программы о земле как общенародном достоянии.

Дальше рисуется картина совместной обработки поля, когда каждый стоит за общее дело, а не за свою полоску, картина идеальная, русской деревне не свойственная. Это та форма хозяйствования, к которой должны прийти мужики, осознав, всю эффективность артельного труда в земледелии. «...Всего чуднее, … что когда один поотстанет, так другие бросают свои полосы на время и наперерыв бегут помогать ему.

—?Да с чего это они на чужие-то полосы лезут??— спрашивает мужик.

—?А с того,?— отвечает старец,?— что полосы-то это не чужие, а общие, а владеют землей все сообща, как в большой семье, где живут без раздела. Работают, значит, тоже сообща.

— Да зачем же это? Ведь лучше бы поделить на семейства и дать каждому свою долю, а потом, когда народятся дети, чтоб переделы были. Чтобы было, значит, так, как теперь у нас на Руси делается.

—?И это хорошо,?— говорит старец,?— разумеется, коли вся земля мужицкая, да нет на ней ни оброков, ни податей; да только так еще лучше, потому десять человек артелью сделают больше, чем тридцать поодиночке».

Помимо хлеба, все необходимые товары в этом мире производятся артельно. «Каждая артель раз в месяц посылает от себя человека и дает ему свой товар для образца и наказывает ему, что забрать от других артелей. Вот они сходятся и уговариваются, а на другой день всяк получает, что ему требуется, взамен?— за товар свой, значит». Это практически натуральный обмен, торговли и наживающихся на ней купцов не существует. При товарообмене царит абсолютная честность, потому что «все они любят друг друга». Любые проблемы эти счастливые труженики решают сообща, «миром», без какого бы то ни было постороннего вмешательства – «здесь нет ни старшин, ни губернаторов, никакого начальства, нет даже и царя у них».

Повествование заканчивается тем, что старец предсказывает «великую грозу», которая скоро падет на головы творящих «зло и неправду»; широко используя евангельскую лексику, благословляет мужика на проповедь «братской любви, справедливости и правды». И мужик отправляется в «мир» с призывом к борьбе: «Пойдем же, братцы, во все стороны великого царства русского и будем говорить народу, что настала пора подняться нам против злодеев наших».

Во многих текстах народников прослеживается мысль о том, что врагом на пути к светлому будущему является не государство, а капитал, частная собственность и ее обладатели. Политическая борьба выступает на первый план, только когда становится очевидной невозможность «экономического переворота» без политических изменений. Например, в прокламации «Смерть за смерть», написанной Кравчинским после покушения на Н.В. Мезенцева 4 августа 1878 г., говорится: «Мы — социалисты. Цель наша — разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. Поэтому политические формы сами по себе для нас совершенно безразличны». Обращаясь к правительству, он объясняет: «Наши настоящие враги — буржуазия, которая теперь прячется за вашей спиной… Так посторонитесь же! Не мешайте нам бороться с нашими настоящими врагами, и мы оставим вас в покое».

Русский общинный социализм выглядит как реакция на капиталистическую модернизацию страны, как способ преодолеть возникающие социальные формы и институты, которые искажают образ изначально прекрасного «естественного человека» эпохи Просвещения, создающего общественное богатство сельскохозяйственным трудом.

Нидерландский медиевист Йохан Хейзинга, рассматривая многие аспекты культуры как игру, как нечто искусственно сконструированное, чтобы избежать столкновения с прозой жизни, посвящает одну из глав своей знаменитой «Осени Средневековья» буколическому идеалу жизни на лоне природы в трудах и простых радостях. Конечно, все это «не выходит за рамки искусного приукрашивания придворных обычаев» XV столетия, но идеал не исчезает, приобретая со временем все большее сходство с реальностью. И «когда, - пишет Хейзинга, - около 1870 г. русская интеллигентная молодежь уходит в народ, чтобы жить как крестьяне среди крестьян, идеал становится горькой серьезностью».

В сокращении. Полный текст будет опубликован в историческом альманахе: Русский Сборник. Т. ХХХIII. М., 2026.