Русские эмигрантские военные организации в Болгарии в 1920-1930-е годы / А.П. Колпаков

В 1920 г., после эвакуации войск Врангеля из Крыма в Турцию, за рубежом оказалось множество бывших подданных Российской империи. Значительную часть этого беженского потока составили военные, которые потерпели поражение от большевистского правительства. В сотрудничестве с международным сообществом, бывшими союзниками по Антанте, с недавно созданной Лигой Наций, армейское командование вырабатывало дальнейшие планы по размещению русских военных в Европе. Особенно это было актуально в тяжелых условиях жизни в Турции, в которой, помимо политических неурядиц, процветала бедность, антисанитария и болезни.

Одной из европейских стран, которая в ходе переговоров согласилась принять эмигрантов, стала Болгария. На протяжении 1920-1921 гг. в страну прибыло около 35 000 русских беженцев, из которых 17 000 были военными. С этих пор и вплоть до конца 1930-х гг. русское население стало играть заметную роль в жизни этой балканской страны. Чрезвычайно заметной составляющей была деятельность военных организаций. Достойно интереса то, как, в условиях политической, экономической нестабильности в Болгарии 1920-х гг., постоянной финансовой нестабильности и внутренних противоречий в сообществе военных, оно все же сумело сохранить само себя, адаптироваться и даже развернуть посильную деятельность, которая продолжалась на протяжении двух межвоенных десятилетий.

После спешной эвакуации военных частей Вооружённых Сил Юга России в Константинополь в 1920 г. перед военным командованием во главе с генералом П.Н. Врангелем встало сразу несколько серьезных вопросов. Одним из самых насущных стал вопрос о дальнейшем существовании армии. Иностранные делегации, в особенности Франция настаивали на разоружении войск, депортации части военных в Советский Союз или в Южную Америку и др. требования, кажущиеся Врангелю и его окружению невыполнимыми. Это вынудило военное командование совместно с бывшими союзниками искать более приемлемые пути дальнейшего расселения – решено было начать переговоры с Балканскими странами, в частности с Болгарией и тем самым законсервировать существующий институт армии. Немалую помощь в этом вопросе оказала Лига Наций, также пристально следившая за вопросом о русских беженцах.

После Первой мировой войны Болгария оказалась в крайне тяжелом экономическом и политическом положении. Нейиский договор 1919 г. предполагал ограничение вооруженных сил Болгарии до 20 000 человек, заметные уступки странам-победительницам. Более того, внутренняя политика также переживала кризис – в стране к власти пришла Земледельческая партия (БЗНС) под руководством А. Стамболийского, который отчаянно пытался заручиться поддержкой мирового сообщества для решения политических и экономических проблем, беженский же вопрос рассматривался в качестве некоего рычага, который мог бы эту поддержку получить. Поэтому страна во многом оказалась заложником сложных отношений между Францией, Лигой Наций и командованием Русской армии. Нельзя не учесть и роль советского влияния на болгарских коммунистов в парламенте, которые часто проводили митинги против прибытия врангелевских частей, а также пытались пресечь въезд русских эмигрантов через парламент. В таких не слишком благоприятных условиях происходило прибытие русских военных в Болгарию.

Экономическое состояние Болгарии также не благоприятствовало русским эмигрантам. Болгария в 1920-е гг. оставалась глубоко аграрной страной, где более 2/3 населения занималось сельским хозяйством, именно поэтому большую популярность имели идеи А. Стамболийского и аграрной партии. В остальном в стране развивалась легкая промышленность (текстиль, табак, пища), развивалась также добыча полезных ископаемых. Также проводилась постепенная модернизация инфраструктуры (прокладка шоссейных и железных дорог). Это же в дальнейшем определило круг мест, где русские эмигранты могли зарабатывать себе на жизнь: это были фермерские хозяйства, прокладка дорог, работа в шахтах и на фабриках. Это же определило и сезонность заработков – в теплую половину года люди старались заработать и сохранить как можно больше средств для того, чтобы пережить зиму, ведь перспективы найти работу в холодный сезон резко сокращались. По словам М. Йовановича, интеллектуальный и труд, требующий квалификации, пользовался меньшим спросом, что затрудняло поиск работы для многих образованных эмигрантов, которые предпочитали переселятся из Болгарии в страны Западной Европы.

Военное командование в лице, ген. Врангеля, ген. П. Шатилова ген. Кутепова, ген. Витковского, ген. Абрамова и др. начальников частей, а также при поддержке Лиги Наций в 1921 г. начали договариваться о дальнейшей перевозке частей (прежде всего 1-го армейского корпуса) и их расселении на территории страны-реципиента. Болгарское правительство поначалу с энтузиазмом восприняло идею ген. Врангеля о перевозке частей с сохранением военной структуры и даже поставило это обязательным условием их договора. С привлечением русских военных формирований страна хотела расширить свои вооруженные силы в обход заключенного мирного договора. Более того, на Болгарию давили страны Антанты, в частности Франция, которая могла помочь Болгарии, при условии принятия большего количества русских беженцев, вступить в Лигу Наций. Желание вступить в Лигу Наций, требовало, в свою очередь, выполнения новых гуманитарных обязательств по отношению к беженцам (в частности, требования исходили от нансеновского комиссариата).

Первые эшелоны русских эмигрантов отправились уже в августе-сентябре 1921 г. В приказе первому армейскому корпусу № 617а от 31 августа 1921 г.  А.П. Кутепов пишет, что первые эшелоны с 1-й пехотной дивизией направились в Болгарию, упоминая также, что «восемь с половиной месяцев пробыла дивизия в исключительно тяжелых условиях Галлиполи…». Немаловажно и то, что он выражает благодарность генералу Витковскому (в дальнейшем активно занимавшемуся судьбой болгарских военных частей) за хорошее поддержание частей. Затем началась постепенная переброска и других формирований, объединенных 1-м армейским корпусом, а также школ (артиллерийская школа), лазаретов и т.д.

Интересны закулисные особенности перевозки частей, и, в частности, вопрос о финансировании, ведь болгарское правительство предоставило лишь очень ограниченную помощь, выделив только помещения (бывшие казармы расформированной болгарской армии) для проживания частей в разных частях страны. Согласно справке генерал-лейтенанта И. П. Ставицкого о материальном обеспечении перевозки частей Армии в Болгарии, всего Совещанием послов (объединение бывших посольских учреждений Российской империи, не признавших легитимность советской власти) было выделено 600 000 долларов (или 86 500 000 лев) при общей численности, переезжающих в 12 000 человек. В эту сумму входило обеспечение каждого минимальными удобствами (3 доллара в месяц на человека). Несмотря на расчёты, реальная стоимость перевозки оказалась гораздо выше: 2 000 000 лев было потрачено на перевозку в Варну и дальнейшее расселение. Незапланированно большими расходы оказались на починку предоставленных болгарскими властями помещений для проживания, которые оказались совершенно не оборудованными: на эту статью расхода пришлась четверть всего бюджета (3 500 000, а также дополнительно запрошенные из Парижа 1 000 000 франков). Кроме этого средства тратились на личные мелкие расходы, починку одежды, а также на поддержание учебных заведений, культурные мероприятия, устройство полковых церквей и т.д. Деньги старались расходовать экономно, что помогло сохранить около 14 500 000 лев. Сохраненные деньги тратились исключительно на поддержание нетрудоспособных эмигрантов и иные благотворительные нужды, при этом хватило этих денег на целый год вперед.

Стоит отметить при этом, что все эти передвижения и дальнейшее проживание военных на болгарской территории не обошлись без скандалов, связанных с влиянием СССР на местные коммунистические сообщества. С помощью просоветских эмигрантских групп и местных болгарских коммунистов в Болгарии было создано «Общество возвращения на Родину» (вместе с газетой «Новая Россия»), активно призывавшее бывших военнослужащих вернуться в СССР на хороших условиях, с гарантией обеспечения безопасности. В таких условиях со сторон военных активизировалась борьба с этим обществом, распространялись призывы не вступать в него, а те, кто вступал, подвергались изгнанию из рядов армии. К примеру, свои воспоминания о борьбе против Союза оставил есаул А. П. Падалкин, который в 1922 г. по приказу атамана А. П. Богаевского был отправлен в Варну следить за обществом и предотвращать переход в него казаков. Он писал, что «Союз возвращения на Родину» поддерживали земледельческая партия и даже одна из казачьих организаций – «Сельскохозяйственный казачий союз». В дальнейшем А. П. Падалкин занимался пропагандой, направленной против большевиков и «возвращенцев», описывая, например, тяжелую судьбу вернувшихся на родину военных, а также распространяя слухи о подкупе уехавших и т. п.

Другая сторона конфликта, наоборот, подчеркивала негативные последствия деятельности врангелевских офицеров в Болгарии. Так, в печатном органе упомянутого казачьего союза было помещено интервью с Н. Атанасовым, который был председателем Народного собрания (болгарский парламент). В нем он говорил о том, что Врангель с его подчиненными распространяют слухи о сотрудничестве Болгарии с Советским государством (что было крайне невыгодно, т.к. такие слухи вызывали подозрения у представителей Франции и Лиги Наций в нелояльности болгарского правительства) и, в свою очередь, подчеркивал лояльность казаков-земледельцев и рабочих. В целом, в газете ярко прослеживается оценка армейских структур как реакционных, а деятельность их нередко высмеивалась.

Вышеупомянутая оценка армии Врангеля, сделанная Н. Атанасовым, характерна и показывает всю непоследовательность миграционной политики Болгарии в период нахождения у власти земледельческой партии. Проблема же неопределенного статуса у представителей русской армии в изгнании позволяла правительству использовать целый ряд мер, способствующих как развитию военной диаспоры, так и ее разрушению и дезадаптации. Несмотря на то, что болгарское правительство согласилось перевести армию Врангеля в боевом состоянии (хотя и сокращенном, тяжелые орудия, к примеру, изымались), в дальнейшем именно по этой причине у правительства возникли подозрения в потенциальной нелояльности вооруженных эмигрантских частей. Более того, как указывала исследовательница Ц. Кьесева, перевозка беженцев рассматривалась как временное решение и ожидалось, что со временем они все же начнут репатриироваться. К этому добавлялось упомянутое выше давление со стороны Советского государства, а также желание болгарского правительства угодить Лиге Наций и Международному комитету по делам беженцев для того, чтобы улучшить пошатнувшееся положение Болгарии в Европе и мире.

Наивысшей точкой обострения стал политический кризис 1922 г., связанный с македонской организацией, которая боролась за предоставление больших прав македонцам. Именно в результате ее деятельности болгарское правительство стало более подозрительным к русским военным (при этом в основном причиной были слухи о тайных переговорах Врангеля и повстанцев), из страны выслали высших военноначальников. Уже в сентябре 1922 г. из Болгарии были высланы генералы и офицеры, среди них А. П. Кутепов, С. А. Ронжин, И. П. Романовский, Е. К. Миллер, М. Н. Ползиков, Г. П. Лобов, Б. А. Штейфон, М. М. Зинкевич, Д. М. Краснописцев, Н. А. Казьмин, В. К. Витковский, Ф. Ф. Абрамов и др. Также репатриации подверглись 11 000 человек, тоже преимущественно военных.Также осенью 1922 г. было закрыто русское посольство, склады врангелевских армий опечатаны, а в стране разрешили работу советского красного креста.

Постепенное снятие противоречий в политике Болгарии по отношению к эмигрантам началось с июня 1923 г., когда А. Стамболийского свергли и у власти оказался союз партий «Демократический сговор» под руководством А. Цанкова, который старался уже последовательнее оказывать поддержку русскому населению, не настаивая на репатриации. К этому же периоду относится и наивысший для болгарской русской диаспоры расцвет, который обусловлен щадящим по отношению к русским законодательством и широким предоставлением денежных средств. Отмечается, например, либерализация трудового кодекса, который давал практически равные болгарским права русским рабочим, делая из них признанное национальное меньшинство.

Период расцвета подошел к концу в 1928-34 гг., вместе с усилением экономического кризиса и признанием Болгарией СССР (и, следовательно, усилением его влияния на болгарскую политику). В этот период наблюдается уменьшение количества военных в провинциях Болгарии, большинство переезжает в Софию и ее окрестности. С 1928 г. иностранцам была запрещена торговля вразнос, а неквалифицированных фабричных рабочих-иностранцев необходимо было заменить на лиц болгарского происхождения. Также необходимо упомянуть и об отмене законов, усложнявших увольнение русских эмигрантов. Более того, теперь для получения постоянной работы необходимо было ходатайствовать о получении болгарского гражданства. Для получения ценза оседлости, а затем и гражданства без льготных условий нужно было оплатить пошлину в несколько тысяч лев, что затрудняло натурализацию и без того небогатых эмигрантов (особенно в условиях разразившейся безработицы). Однако и в этом случае болгарское правительство проявило некоторую гибкость, снизив требования для получения гражданства для русских эмигрантов, прибывших в страну до 1929 г.

Наконец, стоит обрисовать примерный состав прибывавших в Болгарию воинских частей. Вопрос о составе — всегда очень сложный. В целом, поток военных беженцев в Болгарию был похож на такой же поток, что направлялся в королевство СХС и др. страны. Прежде всего, в Болгарию попали пережившие «галлиполийское сидение» части 1-го армейского корпуса, находившиеся под строгим командованием генерала А. П. Кутепова. Они состояли из Корниловского, Марковского, Дроздовского и Алексеевского пехотного полков (а также их конных и артиллерийских частей, которые считались отдельными и были объединены с пехотными в 1933 г.). Следовательно, затем большая часть этих частей стала называться галлиполийской группой и была объединена под эгидой Общества галлиполийцев – одной из наиболее крупных и активных организаций русской военной эмиграции. Помимо этого, в Болгарию были перевезены части Донского корпуса под командованием Ф. Ф. Абрамова. Штаб корпуса располагался г. Велико-Тырново, штаб же донцев определили в Старую Загору. Вскоре после прибытия, командование 1-м армейским корпусом принял генерал Витковский, который и начал оформление особой армейской структуры.

Если говорить о численности, то военные начальники зачастую завышали количество их подчиненных для того, чтобы добиться большей помощи от государства и Лиги Наций. Как отмечают исследователи, само государство при этом также манипулировало цифрами для получения помощи от той же Лиги Наций. Приводимая цифра — 17 000 человек — представляет собой наибольшую численность в истории всей межвоенной эмиграции, в дальнейшем количество военных неумолимо сокращалось. Так, к 1-му сентября 1924 г., согласно отчету ген. Витковского, в галлиполийской группе (которая, в сущности, представляла собой бывший 1-й армейский корпус) насчитывалось 6355 офицеров и 3031 солдат. При этом непосредственно в пределах Болгарии было всего лишь 4944 офицера и 2837 солдат. К этим числам необходимо добавить также находящихся на обеспечении частей женщин и детей: 747 женщин и 407 детей.

Как видно, удельный вес офицерства крайне велик, что было характерной чертой белых армий. Следовательно, большинство эмигрантов были грамотными, прошли курс обучения в одном из военных корпусов Российской империи (или же иных учебных заведениях, надо также учитывать и несколько хаотичное производство в офицеры в годы Гражданской войны). Большой процент офицерства объясняется как и упомянутым выше, так и более подвижными житейскими установками нижних чинов, многие из которых уезжали обратно в советскую Россию или же порывали с военными организациями, не находя причин оставаться подчиненными строгим военным порядкам. Часть солдат изгоняли за разного рода проступки (некоторые категории, которые не касались поругания образа офицерского достоинства, подлежали потом, по желанию эмигранта, восстановлению в правах, к этому, например, относилась неуплата членских взносов). В конце концов, самой активной частью эмиграции были именно офицеры, деятельность которых запечатлелась в большинстве приводимых источников. Следует упомянуть и о затрудненном входе в организации лицам без офицерских чинов, что регулировалось уставами организаций и распоряжениями высших военных начальников.

После прибытия в Болгарию в 1921 г. ген. Кутепов, ген. Витковский и его окружение стали формировать особую организационную структуру, стремясь одновременно сохранить военную иерархию и позволить чинам армии зарабатывать хоть какие-нибудь денежные средства. Это позволило бы снизить финансирование, поступавшее из центра, постепенно перевести армию на самообеспечение, что повысило бы состояние, как самих эмигрантов, так и организаций, в которых они состояли.

Первоначально стоит описать структуру непосредственно полковых соединений, т.к. именно они в начальный период эмиграции составляли основу эмигрантской диаспоры. Примерно к 1924 г. организационная структура полковых соединений была окончательно сформирована. Она была создана, прежде всего, для сохранения первоначальной армейской структуры и организации на ее основе эффективных рабочих отрядов. Структура деления на трудовые группы была согласована с болгарским правительством, которое тщательно следило за эмигрантами-военными на местах и зачастую могло определять место работы (совместно с начальниками групп).

Перемещение и жизнь военных в целом всегда находились под контролем, хотя и случались самовольные отлучки и др. эксцессы. В 1-ом армейском корпусе распоряжением командира была создана сеть рабочих групп, которая раскинулась по всей Болгарии. В каждой территориальной единицы, где находилось несколько рабочих эмигрантских групп, был назначаемый генералом Витковским начальник района. В его обязанности входила регистрация эмигрантских групп в районе, установление с этими группами постоянной связи, наблюдение за организацией рабочей партии. Ежемесячно предписывалось посылать отчеты о численности групп, а также об условиях их жизни и работы. В особых случаях начальник регулировал объединенные действия групп. Следующим в иерархии шел начальник групп, который в зависимости от количества и разрозненности работающих эмигрантов в районе мог исполнять обязанности полкового или же гарнизонного командира. Подчинялся начальник группы начальнику своего района. В его непосредственные обязанности уже входило налаживание контактов с предприятиями, где работали эмигранты, и улаживание потенциальных конфликтов. Также им вверялось в обязанность следить за воинской дисциплиной (что интересно - не вторгаясь при этом в бытовую жизнь рабочих). Ежемесячно необходимо было докладывать начальникам района о составе рабочих групп, об их психологическом состоянии, о взаимоотношениях с местным населением, о санитарном состоянии и о случающихся событиях в целом. За исполнением обязанностей начальников рабочих групп пристально следили и, в случае проблем, могли довольно быстро снять с должности. К примеру, в 1923 г. за бездействие в борьбе с азартными играми (даже более, за принятие участия в этих играх) был снят с должности штабс-капитан Журкин.

Члены рабочих групп и их начальники (прежде всего офицеры), в свою очередь, входили в одни из существующих организаций, которые создавались по полковой принадлежности, принадлежности к учебному заведению или учреждения, или по месту пребывания во время исхода (например, Галлиполи).

Важно также рассмотреть целеполагание сформированных организаций, которое хорошо прослеживается в их уставах. Здесь следует отметить особо, что уставы военных организаций составлялись по единому шаблону, установленному в 1921-1922 гг. военным командованием. В каждом из присланных в специальную комиссию на утверждение уставов было поставлено несколько целей, которые обычно составляли: моральная и материальная поддержка участников, поддержание духа борьбы с большевиками, поддержание национального духа. Показателен устав Союза русских офицеров в Болгарии. Целями объявлялись как раз – объединение офицерских чинов, сохранение их как кадров российской армии, а также сохранение их «воинского и рыцарского духа, поддержание военных знаний и защита интересов своих членов перед предприятиями и государством. Деятельность включала в себя оказание моральной и материальной поддержки.

Словом, все указанные цели направлены на поддержание эмигрантов за рубежом. Более того, в дополнениях к уставу именно социальная помощь выдвигается на первый план. Согласно им, при организациях могли открываться благотворительные кассы взаимопомощи, фонды для помощи немощным членам, дешевые столовые и госпитали. Для этого в уставах прописывалась возможность распоряжаться разными средствами для найма помещений, врачей, юристов и т.д. Таким образом видно, что социальная помощь занимала совершенно особое место в сознании создателей организации, что было обусловлено как действительно плохим положением эмигрантов, так и высшими распоряжениями Врангеля и представителей РОВСа, которые старались не допустить полного развала армии. Большую роль социальной помощи в организациях косвенно подтверждает и переписка неизвестного генерала (документ без подписи) с Врангелем, в которой неизвестный критикует образующиеся организации за их исключительной «бытовой» характер. Т. е. опять же, наряду с политической деятельностью, с самого начала организации предпринимали попытки материальной поддержки своих сочленов.

Такая масштабная система требовала денежного обеспечения. Первоначально организации получали средства централизованно, через командование Армии, которое располагало ограниченным, но все же внушительным денежным фондом. Большая доля из указанных средств — часть Петроградской ссудной казны, судьбу которой хорошо описал исследователь О. В. Будницкий. Он приводит хранящийся в архиве Гуверовского института отчет Финансово-контрольного комитета (комитета, который по сути заведовал всеми деньгами армии Врангеля), по которому хорошо видно, что большинство средств тратилось на поддержку солдат разваливающейся армии — суммы тратились не только на помощь инвалидам, но и обычным солдатам и офицерам, которым необходимо было приобретать на первое время пропитание и жилье (что особенное актуально в ходе постепенной перевозки воинских частей из Турции в Сербию и др. страны). Также в отчете упоминаются покупка медикаментов для больных, поиск работы, содержание семей военнослужащих, обеспечение учебных заведений (Морской корпус в Бизерте, корпуса в Сербии, Болгарии) и т. д. По сути все эти средства тратились на постепенный перевод армии на гражданские рельсы. Однако, как пишет О. Будницкий, уже к 1924 году средства казны совершенно иссякли. В последующие годы централизованное предоставление таких сумм было уже невозможным, поэтому с реорганизацией армии и созданием военных обществ-объединений главным источником помощи стали сами солдаты и офицеры бывшей единой армии — взаимопомощь стала одним из важнейших понятий русских военных эмигрантов в межвоенный период.

С истощением этих средств, организации начали мобилизовать свои собственные ресурсы, в частности, с помощью членских взносов. Членский взнос составлял 15 лев, к этому добавлялся еще 1 лев, который шел на благотворительные цели (хотя и основная сумма иногда шла на те же цели, однако 1 лев всегда был определен на помощь нуждающимся). С 1936 г. было решено сделать взносы гибкими, т.е. можно было платить от 1 лева, взнос же в 16 лев оставался как номинальная норма. Деньги поступали также благодаря благотворительным мероприятиям (балы, чашки чая), на которых обычно собиралось до половины годового дохода организации, что было возможным благодаря привлечению частных благотворителей.

Стоит отметить, что выстроенная система не всегда работала эффективно и даже становилась причиной возникновения внутренних конфликтов. Причиной конфликтов обычно становилось не до конца упорядоченное территориальное деление районов (а также в целом их подвижность, что было вызвано невозможностью точно знать о деятельности особенно отдаленных рабочих групп), а также вопросы иерархии. К примеру, в штаб 1-го армейского корпуса направлялось много жалоб и требований разъяснить почему начальником того или иного района был назначен майор, хотя в районе проживал полковник. Постоянные финансовые сокращения вызывали недовольство у региональных начальников.

Так, 12 мая 1924 г. начальник рабочей группы в г. Горно-Оряховица, полковник Афанасьев, запросил разъяснения в связи с сокращением ему денежного довольствия. Ему было не ясно: связано ли это с его деятельностью или это коснулось начальников всех групп, более того - Афанасьев посетовал на плохое здоровье и невозможность работать целый год, а с сокращением жалования его материальные проблемы только усугубились бы. Полковник Алатырцев отвечал, что причиной сокращения было, как и общее сокращение финансирования, так и (что примечательно!) «значительное сокращение работающих на фабриках» в подотчетном Афанасьеву районе.

Приведенный случай показывает, с одной стороны, что выстроенная структура действительно работала и ее участники даже находились от нее в известной зависимости (прежде всего из-за денежного довольствия, ведь с его потерей начальники должны были вырабатывать уже иные, возможно даже не связанные с военными организациями, жизненные стратегии). С другой стороны видно, что проводимая военным командованием политика со временем переходит к более обдуманной трате средств и даже соотносит размер жалованья с количеством работающих в районе человек. Здесь же можно сделать вывод и о вполне налаженной системе документооборота, т.е. связи между частями разрозненной армии действительно уделялось пристальное внимание, а полученные результаты отчетов корректировали трату средств. При этом даже после жалобы полковника Афанасьева на свое бедственное положение довольствие ему не подняли, опять же из-за нехватки средств.

В поздние 1920-е гг. и в 1930-е гг. система рабочих групп, в целом, сохранялась, однако произошло значительное уменьшение количества русских военных, большинство из которых к этому моменту покинуло Болгарию. Так, в 1930 г. один из начальников группы жаловался на малую численность и разбросанность членов его группы по всему городу, что затрудняло связь (и замедляло сборы 15-левных взносов). Стоит отметить, что и жесткая иерархия постепенно сходила на нет. В основном это происходило по той же причине уменьшения количества эмигрантов, а также из-за понимания того, что на родину военные вернуться еще нескоро. Военного командования в прежнем виде также уже не существовало – его место занял Русский обще-воинский союз, созданный в 1924 г. генералом П.Н. Врангелем и который представлял собой федерацию разнообразных военных организаций.

Ситуация с финансированием в конце 1920-х – 1930-х г. также не претерпела положительных изменений. В главном отчете Галлиполийского общества за 1928-1929 гг., опубликованном в одном из разделов информационного листка, автор обращает внимание своих сослуживцев на плохую доходность общества, что отчасти связывается как с инертностью членов общества, так и с особенно тяжелой зимой, на которую наложилась безработица. Приводится, например, следующая цифра: из 600 галлиполийцев в Софии у начальников зарегистрировался только 171 человек, но при этом и из этого числа свои обязательства по выплате 5 лев на содержание правления, выполняла лишь ничтожная часть, что даже подняло у автора информационного листка мысль о закрытии РОВСа (но скорее это играет роль как риторический прием, призванный усилить позицию автора и организации).

Начальник дроздовского полка также жаловался на плохую уплату обязательного 15-левного взноса. Он отмечал, что всего на содержание непосредственно канцелярии уходит не более 800 лев, остальное же идет на помощь потерявшим работу, инвалидам и другим уязвимым группам. Начальник отмечал: «Никакие отговорки основательными быть не могут»; «Весьма и весьма прискорбно, что часть чинов полка легко так относится к выполнению своих обязательств <…> Даже не в том, что тот или другой не платит денег, в том, что этим самым он говорит насколько вообще ценит свою организацию, к которой принадлежит <…> Повторяю, что невозможного никогда не может быть потребовано. Состояние в полку, т.е. принадлежность к воинской организации, поставлено на добровольных началах; принудительной вербовки не было и нет, а потому не может быть и принудительных требований. Состоящий в части состоит по долгу чести и добровольно и также добровольно несет свои обязанности и никогда не может и не должен выражать какого-либо недовольства». Интересно отметить, что выплата взносов в настоящем случае крепко связана с понятием о воинской чести. Тем не менее проблемы продолжались и все 1930-е гг. Об этом свидетельствуют все продолжающиеся жалобы начальников и ряд приказов по III-му Отделению РОВСа (см. например приказ №2 от 1933 г., в котором указывалось на плохое поступление взносов и предлагалось ввести особые меры против неплательщиков).

Таким образом, как видно, рабочие группы и разбивка по полкам (вместе с уже утратившей свое первоначальное значение привязкой к своему полковому начальству) в Болгарии существовали в 1930-е гг., информации о происшествиях публиковались в журналах и информационных листках, однако, такой слежки за этой отчетностью, как это было в 1920-е гг. уже не наблюдалось. В организациях уровень иерархичности и централизации уже был не таким большим, хотя формально полковое и групповое деление сохранялось весь межвоенный период (но уже скорее как дань памяти). Таким образом, принадлежность человека к военному сообществу зачастую была многоуровневой: он принадлежал к армии (затем, после 1924 г. состоял в РОВС), являлся членом какого-либо полка, членом своей рабочей группы, а также зачастую состоял и в какой-либо военной организации (обычно в галлиполийском союзе, который являлся образующим ядром армии и РОВСа).

Важно отметить, что оставшаяся часть военных стала активнее сотрудничать с невоенными организациями. Отчасти по этой же причине активно велось сотрудничество с общеэмигрантскими «бытовыми» комитетами, призванных помогать и координировать местные сообщества. РОВС при этом разрешил вступление своих членов в эти комитеты только с тем условием, чтобы в правлении этих организаций находился обязательно и член РОВС. Так как, в таких городах как Варна, Бургас, Троян проживало до 20 человек в каждом и поддержание полноценных полковых соединений, действующих сами по себе стало обременительным, то разрешение на это сотрудничество стало единственным выходом для оскудевающей военной диаспоры.

Русскую эмиграцию в Болгарии, в том числе военную, нельзя рассматривать без участия в жизни диаспоры Русско-болгарского комитета, который в тесной связи с правительством осуществлял надзор за эмигрантами и финансировал их организации. История комитета берет свое начало с русских посольских учреждений и, что не менее важно, в имевшихся при посольстве денежном запасе, а также из денег, посылаемых Советом русских послов. В 1922 г. Болгария арестовала средства остававшиеся в фонде посольства, а в 1923 г. создала описываемый комитет, который на протяжении всего межвоенного (и даже до 1944 г.) периода был главным связующим звеном между Лигой Нацией, Болгарией и местной русской диаспорой.

Однако, сначала необходимо упомянуть о тех ключевых принципах, которыми руководствовались военные в вопросе о сотрудничестве с другими организациями. П. Н. Врангель в приказе № 82 от 1923 г. признал главными принципом армии — аполитичность и, следовательно, неучастие в любых эмигрантских политических организациях, что должно было помочь сохранить единство армии и показать свое намерение стать во главе объединенной русской эмиграции. Любое политическое высказывание (или же участие в политической организации) от имени армии или РОВС не допускалось и каралось изгнанием из организации (после предупреждения). Аполитичность стала затем одним из самых острых камней преткновения для эмигрантов и нередко приводила к внутренним конфликтам. Любопытно заметить при этом, что личные симпатии самого Врангеля, так и окружающих его командиров зачастую были монархического толка, что привело в дальнейшем к признанию верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича — т. е. политическая позиция все-таки была, хотя она и затушевывалась. Поэтому круг сообществ, с которыми имел дело РОВС был довольно ограничен — взаимодействие велось в основном с бытовыми кооперативами (при этом, как было описано выше, с условием принять в правление человека из РОВС) или же с организациями, которые представляли государство-реципиента и которым являлся Русско-болгарский комитет.

Посольские деньги на начальном этапе расселения эмигрантов имели колоссальное значение. Уже были, например, упомянуты средства, выделенные Совещанием послов на организацию переезда военных частей в Болгарию. Однако и в дальнейшем, посольский фонд в самой Болгарии расходовал деньги на поддержку инвалидов, детей и женщин, собирались средства для помощи безработным. Всего в нем числилось 14 миллионов лев полученных от Совещания послов в Париже и размещенных в государственном банке Болгарии.

Важной деятельностью Комитета была юридическая поддержка эмигрантов – особенно оформление нансеновских паспортов. Эту функцию Комитет унаследовал от закрытого российского посольства. За небольшой взнос эмигранту оформляли и иные документы, которые могли понадобиться для устройства на работу, переезда и т. д. Помимо этого в работу Комитета входили: удостоверение личности, проверка подписей и печатей, удостоверение благонадежности, подтверждение копий разного рода документов. В пользу Комитета при оформлении документов взималась также пошлина в 30-50 лев, шедшая на поддержание фондов.

Начальники РОВС, понимая ключевую роль Русско-болгарского комитета, в условиях все усугублявшегося кризиса сами искали сотрудничества с ним. Так, в 1927 г. истощились средства, выделявшиеся на начальника 3-го отделения РОВСа и его двух подчиненных. В связи с этим за именем генерала Абрамова было отправлено 2 обращения – одно представителю Бюро труда Лиги наций в Болгарии и по совместителю представителю Совета послов Б. С. Серафимову, другое А. В. Пападопову, председателю Комитета по делам русских беженцев. В этих обращениях предлагается переводить хотя бы по 15 тысяч лев в месяц из общих доходов Русско-болгарского комитета, которые поступают из пошлин наложенных при оформлении нансеновских паспортов (по 30 лев в месяц на содержание комитета). Взамен предлагалась помощь по «выборке паспортов всем русским, живущим вне больших городов».

Сотрудничество велось с Красным Крестом, предоставлявшем койки в лазаретах, а также одежду. Есть сведения о работе с другими, менее крупными гуманитарными организациями. Так в 1926 г. запрос на взаимовыгодное сотрудничество был прислан в центральное отделение РОВС и разослан затем в местные организации. В нем говорилось о Русско-болгарском кооперативе, который предлагал военных присоединиться к сотрудничеству по снабжению диаспоры продуктами по невысокой цене.

Связи выстраивались и с Русской эмигрантской церковью, ставшей одной из важных опор русской армии в изгнании. Интересный случай произошел в 1923 г. Известному церковному деятелю епископу Серафиму (Соболеву), написал ротмистр Борис Спегальский заключенный в тюрьме по обвинению в пособничестве коммунистам. Он пытался просить помощи и у генерала Зайцова. Таким образом, ротмистр пытался воспользоваться своей связью с диаспорой для освобождения из тюрьмы. Однако, после внутренней переписки выяснилось, что он был замешан в совершении ряда краж, так что его прошение осталось невыполненным. Тем не менее, этот случай хорошо показывает внутренние процессы, протекавшие в организациях, а также в целом хорошую и слаженно работающую организационную структуру с настроенным делопроизводством и, что немаловажно, не изолированность военного сообщества, его открытость к контактам, особенно при отсутствии идеологических расхождений.

Также необходимо упомянуть и о неформальных связях между военными организациями и болгарским государством, которые стали актуальны в 1923-1925 гг. из-за нестабильной внутриполитической обстановки после смещения кабинета А. Стамболийского. Примечателен следующий случай. В октябре 1924 г. генерал Виктовский подал рапорт генералу Абрамову, в котором сообщал об еще одном факте взаимодействия с представителями болгарской власти. Сообщалось, что месяцем ранее окружной управитель Врачанского округа пригласил к себе полковника Кривского и попросил его собрать группу русских солдат, которые помогли бы местному немногочисленному гарнизону пресечь собрание коммунистов. Было собрано для патрулирования окрестностей более 100 человек из разных рабочих групп, но столкновений с коммунистами не произошло. Витковский оценил эту возможность как шанс для повышения престижа русской армии в глазах болгарских властей.

Немаловажный феномен представляло собой сотрудничество болгарского отдела РОВС с эмигрантским Национальным Союзом нового поколения (НСНП). Он был основан в 1930 г. на съезде разных молодежных организаций. Одним из принципов стало непредрешенчество, которое так импонировало идеологии РОВС, что и послужило причиной сближения. В 1933 г. генерал Шатилов объявил о возможности сотрудничества с НСНП. В Болгарии это сотрудничество выражалось в совместном чтении лекций о состоянии Советского Союза и участии в общих мероприятиях (где также читались доклады, декламировались стихи политического содержания и т.д.), таких как, к примеру, «день непримиримости», отмечавшийся ежегодно в начале ноября в противовес советскому 7-го ноября или же в день основания добровольческой армии. Сотрудничество продолжалось недолго, уже к 1938 г. на взаимодействие с НСНПП снова был наложен запрет из-за идеологических расхождений и череды скандалов.

Как видно, форматов сотрудничества военных и невоенных организаций существовало множество. Центром диаспоры являлся Русско-болгарский комитет, ведавший правовыми вопросами пребывания эмигрантов в Болгарии. В остальном, контакты и сотрудничество велись главным образом с неполитическими или церковными организациями. Причем круг вопросов был самый широкий – от гуманитарной поддержки до помощи в определении благонадежности человека (как в случае с ходатайством Б. Спегальского). Таким образом, несмотря на четко выстроенные границы своего мира, военные отнюдь не становились изолированными – ведь для успешной адаптации организациям необходимо было вести диалог и договариваться о взаимопомощи, которая упрочила бы их положение.

Русские эмигрантские военные формирования с самого начала жизни в Болгарии оказались в очень трудном положении. Они оказались заложниками финансовой нестабильности, слаборазвитой болгарской экономики, неоднозначных действий болгарского правительства, а также деятельности просоветских групп и организаций. Все это не создавало предпосылок для продолжительного пребывания в этой стране, что выразилось в значительном оттоке военных в более развитые страны на протяжении всех 1920-х гг. Несмотря на возникающие проблемы, сообщество продолжало свою деятельность, хотя формы деятельности (как это еще будет показано во второй главе) оставались прежними. Важно констатировать, что организации становились более открытыми к сотрудничеству с другими группами эмигрантов, что стало возможным из-за постоянно сокращающегося количества военных и более явных кризисных явлений, показывавших хрупкость консервируемого сообщества.

В условиях резко меняющейся международной и внутренней политики 1920-1930-х гг. военные организации продолжали вести разноплановую деятельности по поддержке своего сообщества. В одном из номеров «Вестника общества галлиполийцев» 1933 г. была помещена любопытная схема под названием «Политические задачи русского националиста (тыловой активизм на каждый день)», в которой отразилась та программа деятельности, которую намечали себе галлиполийцы и иные части, оказавшиеся в «тылу». Активизм этот состоял из трех основных направлений. Первое - национальное самосохранение, которое предполагало поддержку эмигрантской печати, своей организации и постоянное совершенствование знаний и навыков, могущих понадобиться при возвращении на родину. Второе, самое разветвленное направление деятельности – «содействие активной работе», заключавшееся в материальном (сбор денежных средств), техническом (опросы людей, побывавших в Советском Союзе, получение новых данных о положении в нем) и идеологическом (участие в прениях, собраниях, распространение печатных материалов) обеспечении сообщества. Наконец выделялась устная и письменная антисоветская агитация среди иностранцев.

Действительно, в этой схеме четко определен круг дел, которые казались военному сообществу необходимыми не просто для выживания в инокультурной среде, но и для постоянной поддержки особого «духа», выраженного в идейном (гораздо реже – практическом) противостоянии советской власти и отказе принимать ее легитимность. Поддержка членами военной диаспоры указанных принципов означала и усиление поддержки организации (т.е. это была взаимообразная схема, которая работала, прежде всего, на началах самоорганизации и самообеспечения). Материально обеспеченная и духовно сплоченная организация могла облегчить поиск работы, помочь в оформлении документов, организовать выплату единовременных или же постоянных пособий. Более того, организации становились центром эмигрантской духовной жизни, где работали кружки самообразования, на которых изучалось военное дело, русская культура, а также пристальное внимание обращалось на анализ экономического и политического положения Советского Союза. Таким образом, в настоящей главе будут рассмотрены основные направления деятельности эмигрантских военных организаций. При этом особое внимание уделено контексту болгарской политики и экономики, от которых во многом зависело благосостояние членов организации, а значит, зачастую (но не всегда), и благосостояние самой организации.

Первостепенным делом для русских военных эмигрантов стало материальное обеспечение своих подчиненных. Еще на территории Турции в 1920-1921 гг., за солдатами и офицерами сохранялись прежние выплаты и пайки, однако средства быстро истощались. В этих условиях началось постепенное сокращение окладов, а затем и устранение самих должностей, которое длилось вплоть до 1926 г., когда средства истощились вовсе. С 1926 г. деньги высылались из главного командования РОВС на обеспечение того минимума, который позволял поддерживать корреспонденцию, жизнь местных начальников, иногда брать в аренду здания для организации и т.п. (в письме генералу А. П. Архангельскому Ф. Абрамов упоминал о минимальных, но все равно подлежащих уменьшению выплатах для начальников).

Для плавного перевода людей на жизнь без пайков и окладов армейское командование, будучи еще на территории Турции стало поощрять и организовывать разные формы самозанятости. Такая деятельность в целом называлась в армейских кругах переводом армии на самообеспечение. Выражалась она в продвижении разного рода курсов – особенно распространенным был курс сапожного мастерства, который позволял не только найти работу, но и, что немаловажно, самим чинить свое военное обмундирование. Полный переход на самообеспечение произошел в 1926 г., когда казна командования почти полностью иссякла. В приказе Врангеля № 6 от 16 января 1926 г. утверждалось, что за пять лет большинство чинов армии уже имели самостоятельный заработок (это было позволено отдельными приказами за 1925 г.), что на таковой скоро перейдут и «старшие войсковые начальники». Тем не менее, отмечалось, что символически армейская структура все равно сохраняется: и тогда, «когда от Главнокомандующего до солдата все будут жить на частные заработки, Армия не умрет».

В связи с довольно большой степенью централизации воинского сообщества подобные практики оставались актуальными и в Болгарии. Однако они приобрели больший размах, так как финансовая ситуация значительно ухудшалась, несмотря даже на некоторые льготы болгарского правительства. Для того чтобы выжить и поддерживать армейскую структуру, как уже было сказано, организовывались рабочие группы и централизованно, через администрацию организации заключались контракты на работы. Самостоятельное заключение контрактов или, что еще важнее, заключение контрактов с французскими фирмами без оповещения начальства были запрещены – опять же уровень централизации сообщества был очень высоким. Ситуация начала меняться ко второй половине 1920-х гг., когда работу было разрешено отыскивать самостоятельно.

Хорошую панораму занятий военных рабочих групп в первые годы жизни на территории Болгарии можно найти благодаря составленной сводке о работе частей галлиполийской группы за 1924 г. В ней указывалось количество работающих, их основное занятие и заработная плата. В Пернике (город Болгарии, который известен своими угольными месторождениями), например, работала самая большая группа размером в 1332 человека, занималась она добычей угля и его сортировкой. Зарплата находилась на уровне от 600 до 2800 левов в месяц. Помимо этого военные работали на сахарных, кирпичных, табачных заводах. Смены обычно длились по 8-12 часов. Отмечается при этом значительное снижение заработной платы в провинции, которая составляла около всего лишь 40-75 левов в день (впрочем, и количество работающих в провинции эмигрантов было меньше), при тех же рабочих часах.

На страницах информационных листков иногда помещались сообщения о доступных рабочих контрактах. Так, в 1928 г. публиковалось объявление о наборе группы для строительства водопровода в г. Рущук (ныне г. Русе), всего требовалось до 55 человек, указывались также рабочие часы (10 часов) и плата за день (80 лев), там же помещались сведения о наборе группы для проведения сельскохозяйственных работ.

Иногда публиковались контракты с предложением работы во Франции. Например, в марте 1929 г. в информационном листе дроздовской группы была помещена заявка на работу на металлургический, стекольный, паровозостроительный заводы. Заработная плата составляла от 19 до 30 франков в день (примерно 100 – 160 лев), что было намного больше тех денег, который мог получить эмигрант в Болгарии. Создавались условия для тех, кто решил переезжать с семьей – для них предоставлялись отдельные комнаты и вводили повышенную оплату труда. Любопытно, что некоторые эмигранты использовали такие контракты лишь как возможность для легкого переселения во Францию. В 1926 г. французский посланник в Болгарии, ответственный за выдачу виз и других необходимых для оформления контракта документов отмечал, что многие эмигранты, не проработав на заводе положенного срока, отправляются в Париж и «ложатся бременем на благотворительные учреждения». Таким образом, они выходили за рамки строгой институциональной системы и осуждались ею (это обращение посланника было еще раз подтверждено решительным осуждением такой практики со стороны ген. Витковского).

Важно при этом учитывать цены в Болгарии. К примеру, на 1931 г. стоимость главных продовольственных продуктов была следующей: килограмм хлеба стоил 7 лев, килограмм говядины 24 лева, молоко от 8 до 12 лева за литр. Стоит отметить, что цены в межвоенный период менялись значительно, однако цены на указанные продукты регулировались государством и оставались стабильными. Особенно это было важно в условиях мирового экономического кризиса, затронувшего и Болгарию.

Вырваться из круга физически тяжелой, малооплачиваемой, а иногда и опасной работы было практически невозможно. В этой связи интересно отметить, что с 1936 г. в эмигрантском сообществе, в том числе и в Болгарии началась кампания по отправке добровольцев на Гражданскую войну в Испании, которая виделась ген. Архангельскому и ген. Абрамову возможностью кардинально поменять многим эмигрантам жизнь (и, что не менее важно – получить опыт участия в современной войне, который потом будет анализироваться). Однако, судя по тем же письмам Ф. Ф. Абрамова, денежное состояние организаций было настолько скудным, что даже добровольцы должны были отправляться за свой счет, по предварительно проложенному III отделом РОВС маршруту (поэтому добровольцев было совсем небольшое количество). Оценить масштаб участия в войне эмигрантов из Болгарии затруднительно, т.к. никаких списков и упоминаний участников найдено не было. Также стоит упомянуть, что в конце 1930-х гг. эмигранты пытались также принять участие в финской войне против СССР, однако в основном получали отказы. Подобные же кампании проводились и в нач. 1940-х гг., когда в немецкую армию пожелали записаться несколько десятков болгарских эмигрантов, их семьям при этом оказывалась поддержка из денежных запасов организаций.

Несмотря на все прилагаемые усилия, ситуация в Болгарии была такова, что обеспечить полную занятость русским эмигрантам было невозможно. К тому же в военной среде было немало тех, кто вообще не мог работать. В этом отношении наиболее уязвимой категорией эмигрантов были люди с инвалидностью, пожилые и женщины с детьми. Они испытывали трудности с поиском работы, а многие инвалиды имели большой процент потери трудоспособности, что затрудняло вообще какую-либо адаптацию. Известен случай, связанный с самоубийством в Софии известного генерала В. В. Манштейна, потерявшем во время Гражданской войны руку. Это служило поводом для отказа ему в работе и затруднило его адаптацию в новой среде. Для поддержки всех этих незащищенные групп военные организации старались обеспечить из своих средств бесплатные пайки, единоразовые или же постоянные пособия, места в общежитиях, казармах, единовременная выдача денежных средств (особенно для инвалидов, потерявших более 75% трудоспособности).

Выплата пособий была одной из наиболее распространённой форм помощи. Средства на их выплату добывались благодаря членским взносам и специальным благотворительным мероприятиям. К выплате прибегали чаще всего в исключительных случаях, т. к. постоянные пособия требовали гораздо больших, а главное надежных источников дохода. Так, в 1934 г. в г. Сливене целая группа размером в 7 человек осталась без работы. В качестве помощи начальнику было выслано единоразовое пособие в 250 лев, однако уже через полгода (в летний период) это пособие вернули нетронутым, т.к. группа коллективно решила не тратить деньги организации и выживать своими силами (кроме 250 лев группа собрала дополнительные взносы, что вызвало одобрение у начальников общества). В тот же период единоразовое пособие в 200 лев выплатили капитану Х., проживавшему в Русе и потерявшему работу.

Пособия выплачивались и студентам. В 1936 г. к генералу Абрамову за помощью обращался сын генерала В. И. Морозова, который обучался в медицинском университете в Софии. Ф. Ф. Абрамов выплачивал ему сначала по 500 и 200 лев, затем сумма снизилась до 100, что вызвало неудовольствие Морозова, который обратился за помощью к генералу Е. К. Миллеру. Любопытно и то, что Морозов получал помощь и от русско-болгарского комитета помощи студентам: при нем находились бесплатные столовая и общежитие. Это опять же показывает положение военных эмигрантов в общей среде эмигрантских организаций, а также возможности диаспоры по финансовой защите своих членов.

Самым крупным обществом, оказывающим специальную помощь инвалидам был созданный в 1921 г. «Союз русских военных инвалидов» - околовоенное благотворительное сообщество, которое возглавлялось генералом, инвалидом войны Н. Н. Баратовым. Оно также пыталось привлекать средства для выплаты пособий, однако в болгарском отделении общество испытывало значительные финансовые затруднения (как, впрочем, и все эмигрантские организации), поэтому на регулярность таких пособий нельзя было положиться, несмотря даже на помощь со стороны международных и местных организаций.

Примечательна ситуация, которая произошла в январе 1924 г. Из циркулярного сообщения генерал-лейтенанта И. П. Ставицкого (который был начальником снабжения и был ответственен, в том числе, за выдачу пособий), находившегося в Софии следовало, что средства на инвалидов, женщин и детей выдаются русско-болгарским комитетом, который в свою очередь использует для финансирования бывший посольский фонд. И. П. Ставицкий выражал беспокойство тем, что, судя по расчетам, денег в комитете хватит только до весны 1924 г. и что надо предупредить попадающих в зону риска группы эмигрантов о возможном прекращении пособий. Витковский пишет, что военное командование также озаботилось этой проблемой, но тоже испытывает недостаток средств. Тем не менее, пособие было решено выдавать еще 27 инвалидам и 3 пенсионерам, которые полностью потеряли трудоспособность. Для этого каждой воинской части была назначена особая квота: наибольшее количество мест для каждой группы – 3 чел., вероятно квота определялась количеством служащих.

Следует отметить при этом, что средства на содержание инвалидов, предоставляемые комитетом и Красным крестом, не всегда выделялись, по мнению военных, справедливо. Один из подчиненных начальника артиллерийской школы, ген. А. Н. Карабанова, например, согласно пройденной военной комиссии, потерял трудоспособность на 75%, однако Красный крест освидетельствовал его и признал потерю только 50%, на основании чего выдача пособий была приостановлена.

Прекращение выдачи пособий незащищенным слоям населения вызвало недовольство Русско-болгарским комитетом и Совещанием послов у местных военных руководителей. Генерал Ставицкий при этом возложил вину на присланного для проверки отчетности и составления нового бюджета Б. С. Серафимова (представитель Совета русских послов) и его подчиненного. Особенное возмущение у него вызвала статья расходов на обеспечение работы Комитета, которая составила 612 тысяч лев, что составляет более 2/3 всего расхода на инвалидов. Такая растрата средств вместе с новостями о сокращении помощи подняло много вопросов к комитету. Хотя на деле Серафимов пытался как раз изменить ситуацию, все проблемы шли от предыдущего главы миссии в Болгарии, который был крайне к Серафимову враждебен.

Так или иначе, несмотря на представленные проблемы, «Союз русских инвалидов» пытался активно привлекать денежные средства для смягчения нелегких условий существования инвалидов. Так, например, в 1928 г. был объявлен крупный общеевропейский сбор на помощь инвалидам в Болгарии.  Из центрального отделения РОВС при этом призвали всецело помогать местным организациям в сборе этих средств, т. е. в данном случае центральное управление РОВСа сыграло роль распространителя информации, а не активного жертвователя (что вновь говорит о сложной ситуации со средствами). Пожертвование в Союз было добровольным и указы отдельно проговаривали запрет на принудительные взносы в Союз, но тем не менее взносы призывали заплатить всех, кто способен на это. На вырученные деньги Союз выплачивал инвалидам пособия, оказывал им медицинскую помощь, обеспечивал места в санаториях.

Особой формой помощи стала выдача пищевых пайков, одежды. В Болгарии чаще всего к ней прибегали в зимний период, когда сезонные работы заканчивались, и большинство рабочих теряли свой единственный источник заработка. Мировой экономический кризис только усугубил финансовые проблемы, что видно, например, по приказу № 18 от 25 ноября 1931 г. Из него ясно, что кризис сильно ударил по эмигрантскому сообществу, многие бывшие военнослужащие потеряли работу и оказались на грани существования. В приказе содержался призыв помогать оказавшимся в трудном положении чинам армии. Для лучшего обеспечения этой инициативы был открыт специальный фонд помощи безработным, который, наравне с приютом и помощью питанием вводился в юрисдикцию Областного правления Общества Галлиполийцев. Для образования фонда Союз галлиполийцев единовременно выплатил 5000 лев, вводились также обязательные ежемесячные взносы в 5 лев для проживающих в Софии чинов. Приказывалось также обеспечить добровольные пожертвования вещами. Деньги с благотворительных вечеров также поступали в фонд. Изначально фонд должен был работать до 1932 г. Однако его работа продолжалась и далее, т.к. кризис и безработица сохранялись. В мае 1932 г. сборы были приостановлены по причине начала удобного сезона для работы, но при этом в осенне-зимний период сборы снова возобновились – так продолжалось затем почти все 1930-е гг.

Деньги для обеспечения фонда собирались в целом исправно. Согласно отчету с 1931 г. по 25 мая 1932 г., помимо упомянутых 5000 лев было собрано 6945 лев из обязательных 5 лев, частных пожертвований 960 лев, самая большая статья прихода – пожертвования, поступившие через генерала Абрамова, они насчитывали 9243 лева. Всего вышло 22 148 лев. Расход состоял в основном на оплату обедов (14912 лев), поддержание общежития (4604 лев), а также на выдачу пособий натурой (553 лев) и выдачу отдельных денежных выплат (340 лев). Любопытно отметить, что такие благотворительные инициативы привлекали и местных жертвователей. Так в этот период через генерала Абрамова было получено 1500 яиц к пасхе, которые в свою очередь были подарены местным заводчиком-благотворителем.

В зимние время в Софии также действовал свой отдельный фонд помощи безработным, специализировавшийся на продовольственном обеспечении. Обеды выдавались по специальным талонам, которые выдавались члену РОВС при наличии у него подтверждающих его личность документов: прежде всего личной карточки члена РОВС и записке от начальника группы, подтверждающей бедственное положение человека. Личная карточка выдавалась начальниками частей или полковых групп и требовало ежегодного продления, которое отмечалось специальной маркой. Талоны можно было использовать в столовых, которые управлялись русскими гуманитарными организациями (софийская столичная община). Так, в Софии в 1934 г. местное Отделение галлиполийцев сотрудничало с 5 городскими столовыми, где местные безработные галлиполийцы могли получить бесплатное ежедневное питание. В конце 1930-х гг. такая форма помощи оставалась актуальной. В октябре-ноябре 1939 г. правление благотворительного общества «Галлиполи» в качестве помощи предлагало провести «чашку чая» со сборами денег для безработных. Был также организован сбор теплых вещей и продуктов, которые затем распределили между нуждающимися членам русской диаспоры.

Во второй половине 1930-х гг. бесплатные обеды и ночлежки также оставались важной частью социальной поддержки. Работу ночлежек и бесплатных столовых поддерживал отдел галлиполийцев в Бургасе (который считался образцовым в Болгарии). В 1937 г., отчитываясь перед Главным правлением общества за прошедший 1936 г., сумма вместе выданных обедов, ссуд и пособий оценивалась в 76 236 лева.

Наконец, стоит упомянуть об еще одной форме самопомощи, развитой в организациях русских эмигрантов. Многие организации (не только военные) имели при себе специальные кассы взаимопомощи. Кассы обычно работали за счет добровольных или обязательных ежемесячных вложений участников, а при неожиданных обстоятельствах (болезнь, потеря работы) выдавались ссуды. О деятельности таких касс при военных организациях в Болгарии судить трудно из-за фрагментарности сохранившихся сведений. Тем не менее, можно точно сказать, что в тяжелые периоды, кассы взаимопомощи действительно могли облегчить положение эмигранта, выдав ссуды на питание или одежду. При этом, как в случае и с взносами, армейское начальство часто отмечало, что многие не возвращают взятых ссуд обратно, что истощает кассы и лишает других эмигрантов возможности брать ссуды.

Для успешной интеграции в экономическую жизнь государства, эмигрантам часто приходилось сталкиваться с юридическими конторами и учреждениями, которые узаконили бы их статус беженцев или безработных, подтвердили бы их образование или прохождение службы. Большую роль юридическая поддержка играла при выезде эмигранта из страны – ведь для работы во Франции и др. более развитых странах требовался пакет документов, состоящий из визы, нансеновского паспорта, характеристики, автобиографии и т.д. Для военных при этом нужны были также сопроводительные письма от соответствующей военной организации. Обычно этими аспектами занимался описанный выше Русско-болгарский комитет. Однако защитой прав в военных формированиях могли также заниматься суды чести.

Суды чести, которые были неотъемлемой частью любой армейской части и организации имели интересное положение в структуре военных сообществ в Болгарии. Прежде всего, их роль сводилась к разбирательству разного рода конфликтов, недостойного поведения и т.д. Однако, при работе с фондами, можно найти судейские дела, которые являлись попыткой защитить русских эмигрантов от притеснений недобросовестных работодателей и привлечь внимание болгарской власти к нарушению прав эмигрантов.

Довольно ярко роль судов чести и военных организаций проявляется в деле об избиении русских офицеров в болгарском городе Габрово, где действовала одна из многочисленных русских рабочих партий. Командир дроздовского полка генерал Туркул писал генералу Витковскому, начальнику 1-го армейского корпуса, рапорт о том, что 29 мая 1925 г. его подчинённый, капитан Соловьев, после неудачной просьбы об увеличении зарплаты и увольнения с фабрики, был избит местным охранником. Уже 30 мая был подан первый рапорт о случившемся, далее последовало разбирательство, во время которого все работавшие на фабрике русские не выходили на смену (в солидарность с избиенным). Так как в ходе избиения капитан Соловьев и его соседи по комнате были тяжело ранены, помощь им в дальнейшем оказывал Русско-болгарский комитет. Обращает на себя внимание и то, что армейское командование призывало к сдерживанию враждебного к болгарам настроения, которое могло возникнуть в диаспоре. Примечательно, что в резолюции генерала Абрамова, направленной в ответ на рапорт генерала Витковского указывалось, что положение эмигрантов довольно шаткое и особенно влиять на него они не могут, т.к., несмотря на это, в одной из резолюций от генерала Ронжина было указано на необходимость обратиться в болгарское Министерство внутренних дел для решения вопроса на государственном уровне, что, вероятно, и было сделано (но каков был результат – неизвестно). Так или иначе, конфликты между болгарами и русскими эмигрантами не были редкостью, о каждом таком случае обязательно упоминалось в информационных сводках или же заводилось отдельное дело. Это могла быть драка, иногда дело решалось и с использованием огнестрельного оружия. Особенно сложными отношения между местным населением и рабочими русскими солдатами стали в 1923-1925 гг., когда противостояние между прокоммунистическими и национальными силами в Болгарии достигли своего апогея.

В приведенной ситуации роль организации несколько выходит за рамки простой юридической поддержки, если человек оставался частью диаспоры, подчиняясь ее принципам, то диаспора, в свою очередь, обязывалась его защищать, пусть даже и не имея слишком больших рычагов влияния на происходящее. Тем не менее, в вышеприведенном случае, волнения и недовольства в диаспоре, привели все же к попытке начальства фабрики уладить конфликт, т.е. эту ситуацию можно рассматривать в ключе концепции “stateless power”, т.к. власть диаспоры в данном случае вышла за ее самые пределы.

Суды чести имели своей целью не столько защиту эмигрантов от притеснений со стороны властей или частных предпринимателей, сколько защиту своей собственной структуры от элементов, могущих это единство подточить. Так, вопрос о поддержании моральных качеств военных всегда волновал военное командование, но особую остроту он приобрел в эмиграции. Проблемой для многих (не только военных) русских публицистов стала опасность потерять русскую идентичность. Пребывание в инокультурной среде, тяжелые условия труда явно не способствовали сохранению моральных и культурных качеств солдат и офицеров. Пол Робинсон приводит свидетельства о тяжелом положении в казачьих лагерях на Лемносе, о пьянстве и распутстве солдат и офицеров писали в информационных листках, и редкий приказ не содержал в себе часть об увольнении со службы за проступки морального характера.

В данном случае особенно характерна оценка генерал-майора Черткова, который писал в 1921 г. в секретном докладе военному агенту в Турции: «Офицеры, переведенные на беженское положение, в настоящее время под давлением материальных нужд, перешли на всевозможные заработки, хотя в большинстве случаев и вполне почтенные, но ничего общего с представлением о военной службе не имеющие. Такой измененный образ жизни в продолжении многих месяцев, с одной стороны подорвал в них веру в возможность дальнейшей вооруженной борьбы с большевизмом, а с другой — настолько связал их с их новым положением, что у этих лиц уже утратилось всякое желание сохранить связи с Армией, как утратилось и сознание позора, сопряженного с исключением из рядов армии по приговору суда чести. На эту процедуру суда они смотрят как на скучную обязанность...».

В приведенном выше отрывке видна главная особенность военных эмигрантских сообществ, которая проявляется в боязни потерять тот воображаемый кодекс чести, свойственный русской императорской армии (не упоминая уже сетований по поводу охлаждения к действию судов чести). В эмиграции он преобразовался и приобрел новые черты (впрочем, схожие со старыми). Типичен был образ военного с твердым характером, терпящим настигающие его лишения и остающимся верным своим идеалам чуть ли не рыцарской чести (как указывалось в уставе одного из обществ приведенном в первой главе).

Немаловажным для военных было сохранить четкую военную иерархию, что в условиях благотворных для распада было очень тяжело сделать. Для сохранения, поддержания своей идентичности и цементирования устоявшегося порядка, с подачи П. Врангеля и его окружения, при военных сообществах стали организовывать в суды чести. Суды чести были продолжением армейской правовой структуры Российской империи, в которой существовали суды общества офицеров и которые разбирали тот же круг дел, что и суды чести в эмиграции. Как описывалось в уставах, это были дела о нравственном облике офицеров и, отличительная черта эмигрантских судов, дела о принадлежности к политическим организациям (прежде всего коммунистическим), а также разбирательства споров между офицерами. В Болгарии утверждение Судов чести в 1-ом армейском корпусе для дроздовского, алексеевского и конных дивизионов было произведено ген. Витковским. Примечательно, что это вызывало недовольство ген. А. П. Кутепова, который посчитал действия Витковского превышением полномочий и, более того, писал в рапорте на имя П. Н. Врангеля: «Армия, ставшая за последнее время на твердый путь законности, не может и должна быть возвращена к проявлениям произвола».

Так или иначе, суды чести разбирали, например, дела о употребленной в адрес высшего начальства нецензурной лексике, о появлении в обществе в нетрезвом виде и т.д. Воровство также зачастую становилось предметом суда, так, в 1925 г. один из эмигрантов, ответственных за хранение белья, был уличен в его краже – это повлекло за собой разбирательство, сбор свидетелей и исключение эмигранта из общества. Таким образом, устанавливая собственные судебные инстанции, военные начальники пытались поддержать порядок в диаспоре в обход государственных структур.

Действовал также дуэльный кодекс, утвержденный генералом Врангелем в апреле 1921 г. Он регулировал правила, и условия проведения дуэлей для восстановления офицерской чести, однако проводились ли эти дуэли в реальной жизни или нет – узнать не удалось.

Не менее важной была культурно-просветительская деятельность военных организаций. Ее истоки лежат еще в традициях праздников офицерских собраниях в Российской империи, которые перекочевали затем в Турцию, а оттуда в другие европейские страны. Празднование памятных дат, корпусных праздников, православных праздников, чтение лекций и проведение музыкальных вечеров – все это было неотъемлемой частью жизни русской военной диаспоры, как в целом и любой другой диаспоры, стремящейся сохранить саму себя и связь со своими корнями.

Культурные мероприятия имели целью сохранение русской национальной идентичности. В Болгарии эта проблема стала особенно острой, ведь некоторая часть русского населения к концу 1920-х – нач. 1930-х гг. уже крепко интегрировалась в болгарское общество. Так, корреспондент газеты «Голос» в 1928 г. отмечал, что в Провадии часть русского населения женится на местных и даже частично забывает русский язык. Уже в 1930-х гг. правительство страны создало такие условия, что членам диаспоры было выгоднее принять болгарское гражданство (по упрощенной схеме) и начать постепенный процесс ассимиляции.

Сведения о проведенных культурных мероприятиях активно публиковались. Практически в каждом информационном листке, отчете и др. подобных документах находилась информация о проведенных вечерах, чаепитиях, базарах или о подготовке к ним. Основное внимание притягивает к себе большая доходность таких мероприятий, особенно годовых празднеств, которые иногда составляли большую часть годового бюджета вообще, превышая доход от сбора ежемесячных взносов. Это отчасти объяснялось тем, что на мероприятия приглашались не только чины армии, но и разные другие благотворители. Однако главную роль играли все же сами эмигранты, которые аккумулировали средства для поведения мероприятий при помощи заранее распространяемых подписок (при этом деньги могли собираться и в других странах).

Однако, зачастую опускается содержание этих празднеств, что на них происходило и какой эффект они производили в диаспоре. Цель таких мероприятий была не столько финансовая, сколько объединительная и поддерживающая, ведь, как считали некоторые воинские начальники, пребывание в русскоязычной среде благотворно влияло на эмигранта, помогало ощутить реальную принадлежность к сообществу, что укрепляло его. Вот как, например, описывался эффект встречи членов Общества офицеров Генерального штаба: «…эти интимные встречи способствуют единению и близости взаимоотношений, которыми всегда отличалась русская семья генерального штаба».

Заметна также и обратная сторона, хорошо прослеживающаяся в отчетах воинских начальников – зачастую морально-нравственное состояние чинов оставалось шатким, что вызывало беспокойство у глав организаций. В своем докладе о положении галлиполийской группы русских военных в Болгарии ген. Витковский писал: «…во всех рабочих партиях, несмотря на принятые меры, известный процент чинов под влиянием тяжелых условий жизни нравственной опускается. В этом отношении особенно тяжело отзывается постоянное пребывание среди рабочих болгар, менее культурных, а также отсутствие на многих минах культурных развлечений и учреждений, где бы к ним предъявлялись требования быть прилично одетыми и чистыми».

На ежегодных полковых праздниках обращали внимание на героическое прошлое воинской части, особенно памятуя о пребывании частей в Галлиполи и на Лемносе, которые «закалили военных». Очень много внимания в описаниях целей проводимых мероприятий. уделяется понятию «спайки» и постоянному самоусовершенствованию. Так, в ноябре 1933 г. в Софии проводился бал дроздовцев в пользу нуждающихся однополчан в Париже. Всего собралось около 120 человек. Помимо рассуждений о «спайке» из речи одного из докладчиков следовало: «мы должны быть всегда в состоянии моральной мобилизации, мобилизации духа, не забывая и того, что мы, хоть и объединенные, но без знания военного дела будем представлять собою толпу». Большое оживление в среде русских военных вызвал приезд в 1938 г. в Болгарию генерала А. П. Архангельского. По маршруту всего его следования устраивались банкеты, концерты и торжественные собрания, на улицах вывешивались триколоры. Информационные листки отмечали большую роль этого посещения для поднятия духа у местных воинских частей.

Кроме полковых праздников особенно широко отмечались Новый год, Рождество, Пасха. Известно, что в празднествах на Новый год разные общества устраивали балы. В Софии один из крупнейших устраивался Союзом русских инвалидов. Организацией занимался Дамский комитет Союза. Каждый год планировалась масштабная развлекательная программа с балалаечниками, цыганскими песнями, также для посетителей должен был быть доступен бар с коктейлями.

Традиционно устраивались специальные елки для детей, так в 1931 г. от имени начальника III отделения РОВС в газете «Голос» было размещено объявление с приглашением на елку. На ней предполагались игры и бесплатная раздача подарков для детей, вход стоил 10 лева для взрослых, на танцы – 30 лева. Вырученные средства направлялись на покрытие организационных расходов или в специальные фонды для помощи. Елки устраивались и для чисто благотворительных целей. В 1936 г. галлиполийское общество совместно с организацией русских скаутов провели рождественский сбор в пользу бедных детей. Благодаря собранным средствам родителям были выданы объемные продовольственные пайки, а бедных детей бесплатно пригласили на елку и подарили сладости.

Одной из важных опорных точек русской идентичности стало православие. В эмиграции в целом началось новое осмысление связки своей христианской/православной идентичности с ощущением своей принадлежности к русскому народу. В разных сообществах признание получали разные течения мысли. Военные скорее примыкали к консервативному течению в зарубежном русском православии во главе с митрополитом Антонием (Храповицким).

Регулярно праздновались Рождество, Пасха, корпусные праздники. Главное командование при этом старалось упорядочить отмечающиеся памятные даты и сделать часть из них едиными для всего сообщества. Приказ №9 от 14 апреля 1926 г. подразумевал искоренение различий в праздновании праздников, отмечаемых богослужениями. Обязательными для всеобщего празднования признавались: день кончины царской семьи (16 июля), день тезоименитства великого князя Николая Николаевича (9 августа) и день основания добровольческой армии (15 ноября). В дальнейшем к этому добавились панихиды в дату смерти генерала П. Н. Врангеля и день смерти членов императорской семьи, которые умерли в изгнании (того же самого великого князя Николая Николаевича, умершего в 1928 г.).

Обычный церковный год военной организации состоял не только из этих событий. За 1933-1934 гг., судя по публикациям в «Вестнике галлиполийцев» молебны читались за Дроздовского, Маркова, за всех убиенных сослуживцах в годы Гражданской войны, была проведена панихида за недавно умершего генерала В .К. Манштейна и мн. др. Обычно после молебнов устраивались чаепития и читались речи в память об умершем и его заслугах перед армией.

При военных частях организовывались группы по углублению православной веры, такие группы действовали также на территории Болгарии.  При артиллерийской школе, например,был образован религиозно-просветительский кружок Александра Невского, председателем которого был непосредственно генерал-майор Карабанов. Такого рода кружки стали возникать еще в Галлиполи. Интересно целеполагание кружка, которое заключалось скорее даже не в религиозном просвещении, но в «восстановлении величия и мощи России путем личного усовершенствования…». Члены кружка, согласно уставу, должны были усвоить обязательные нормы: отказ от пьянства, порнографии, цинизма, грубости, также необходимо «воздержаться от злостной хулы и критики всего русского, столь свойственной многим русским людям». Таким образом, кружок играл важную роль и пытался зацементировать особые представления о связи православия с почитанием родины, что в целом характерно для консервативных церковных деятелей русской эмиграции (интересно отметить, что в том же архивном деле, на которое дается ссылка, сохранились материалы с речами митрополита Антония, которые вероятно читались в этом кружке).

В эмигрантском военном сообществе критически важно было поддерживать и уровень осведомленности о военных нововведениях, что было связано с надеждой на скорое возвращение в Россию, которой, как были уверены многие военные, понадобятся новейшие военные знания и технологии. Один из видных эмигрантов, лидер кадет П. Милюков писал о настроениях, царивших в правой среде в связи с серией политических скандалов в 1925 г.: «Обычные „весенние“ толки о „походе“, повторяющиеся из года в год после 1921 г., постепенно затихали, и весной о них не было слышно. Но той же весной произошли странные события, которые сильно подняли упавший дух сторонников старой „белой“ тактики». О тех идейных настроениях, который должен был испытывать эмигрант, приобщаясь к военной науке за рубежом писал один из авторов «Часового» А. Мищенко: «Только огонь патриотического горения, только глубокая любовь к родному делу дают им [русским людям — А. К.] силы для совершенствования знаний в короткие часы досуга». Ярким свидетельством являются постоянное указание на слабость советского строя и призывы к самообразованию для того, чтобы в скорейшем времени применить знания на практике.

В Болгарии как в Софии, так и в других городах, существовали военно-научные кружки, читались лекции по разным предметам, которые были призваны поддерживать высокий уровень знаний русских военных. Обычно занятия и лекции проводились в местных офицерских собраниях, которые (что очень важно) были центром военной жизни и зачастую имели довольно хорошо оборудованное помещение возможностью для проведения занятий, библиотеку и т.д. (конечно, в зависимости от состояния группы, ответственной за его содержание, но, как было показано выше, офицерскому собранию отводилась особая роль, как месту, где происходит явное единение чинов и, к тому же, отсылало к традициям дореволюционных офицерских собраний). В Софии действовало одно из самых крупных собраний военных. В здании, располагавшемся на ул. Московской по вторникам или понедельникам регулярно проводились встречи с докладчиками, читавшими лекции об артиллерии, красной коннице, авиации. Доклады делались также на исторические темы – например, о деятельности русских войск в Русской-турецкой войне, Первой мировой и т.д.

В контексте военного образования особенно выделялась фигура Н. Н. Головина, военного ученого, создателя Высших военных курсов, действовавших в Париже в 1927-1940 гг. Его статьи публиковались в различных изданиях русского зарубежья и активно читались в кружках самообразования. Более того, мало какие статьи, посвященные военной тематике, обходились без упоминания имени Головина — именно его считали наиболее сведущим автором, как в области технических новинок, так и в истории вооруженных конфликтов далекого и недавнего прошлого. Близкими к Головину были офицеры, принимавшие участие в его Высших военных курсах или же просто бывшие в его окружении. Их лекции и статьи также часто печатались в журналах и газетах, которые активно распространялись и в Болгарии.

Обсуждению в рамках собраний подлежала и международная обстановка. Особенно же эмигрантов интересовало положение Советского Союза. О широком интересе эмигрантов свидетельствуют отчеты о проведенных лекциях. Так, только за июль-август 1933 г. в «Вестнике общества галлиполийцев» сообщалось о лекциях начальника галлиполийской группы ген. М. М. Зинкевича в Тырново, Шумене, Горно Оряховице, Плевне, Мездре, которые были посвящены тяжелому внутреннему положению СССР, о разгоравшихся там восстаниях и притеснениях русского народа со стороны государства.

Интересно отметить, что жизнь таких кружков заметно активизировалась зимой, когда большинство эмигрантов лишались работы в связи с сезонным характером болгарской экономики, ориентированной на сельское хозяйство. Именно зимой, как отмечалось, читалось большинство докладов, а в собраниях участвовало больше людей.

Кроме вышеперечисленной деятельности нельзя не упомянуть об издательской деятельности военных обществ. Как отмечал М. Раев, именно эта деятельность была залогом культурного единства русских эмигрантов, она обеспечивала единое информационное пространство и замедляла процесс ассимиляции. Одним из знаковых изданий в Болгарии был журнал «Вестник галлиполийцев», издававшийся одноименным обществом. С 1926 г. этот журнал издавался в Софии под редакцией штабс-капитана Н. И. Плавинского, к которому затем добавился и генерал М. Зинкевич. В 1937 г. Плавинский покинул редакцию, т.к. помимо издания «Вестника…» он вел и другие издания.

Как почти все инициативы русских эмигрантов, издание журнала обеспечивалось целиком силами военной диаспоры. Редакторы отмечали: «Галлиполийцы должны иметь свой печатный орган <…> Мы должны сами вынести на своих плечах все расходы, которые доведены до минимума при бесплатном труде по изданию». Для большего распространения на журнал была установлена минимальная цена, к распространению привлекли и начальников групп, которые специально предписывали членам организации подписаться на журнал. Согласно финансовым отчетам, публиковавшимся в журнале, издание действительно зачастую печаталось в условиях безденежья. Так, за период с августа по декабрь 1933 г. на тираж шести номеров по 1500-2000 экземпляров каждый было потрачено 32 964 лева, при том, что приход составил лишь 23 074 лева. При этом в отчете не учтены деньги, которые еще должны были прийти от подписчиков в Югославии и Франции, но и тогда доходность была невелика. Вследствие работы без прибыли редакторам приходилось брать кредиты, что, например, в 1936 г. привело к задержке выпусков.

В журнале во всей полноте проявлялись идеологические установки военного сообщества. В нем существовало несколько разделов: в начале помещался раздел с актуальной информацией от правления общества, затем шли статьи, обычно военно-научного направления, которые часто зачитывались и разбирались на местах, затем шел раздел с отчетами о деятельности отделений общества на местах в разных странах.

Таким образом, на представленном материале хорошо видно, что военные организации в Болгарии вели свою деятельность преимущественно в гуманитарном направлении, которое можно подразделить на материальную и духовную составляющие. Несмотря на широкое распространение лозунгов о необходимости активных действий против СССР, с течением времени, с растущим расслоением и демографическими изменениями эмигрантского сообщества, главной целью стало — сохранение единства и окончательная материальная адаптация своих сочленов, что финансово обеспечило бы и организации, которые существовали исключительно за счет самообеспечения. Для того, чтобы достигнуть этого военные общества использовали специальный инструментарий, включающий в себя выплату пособий, выдачу пайков, поиск работы и медицинское обеспечение. Особые меры принимались для защиты своей идентичности и стабильности сообщества. Работа судов чести обеспечивала защиту интересов эмигрантов, как с внешней, так и с внутренней стороны. Совместное празднование православных и полковых праздников, устройство балов, чтение информаций и лекций — не просто обеспечивало устойчивость диаспоры и ее идентичности, но и поддерживало особенный взгляд на будущее, предполагавший скорое падение большевиков и долгожданное возвращение на родину.

Русские эмигрантские организации являли собой интересный феномен самоорганизации и адаптации в инокультурной среде, которая предполагала если не полную ассимиляцию, то постепенное включение в общество страны-реципиента. Русская военная эмиграция в Болгарии представляла собой, как было показано в работе, активно развивающееся сообщество, объединенное общим прошлым, общими идеалами и общим видением будущего.

С самого своего формирования, военные организации стали объектом пристального внимания болгарского правительства. В условиях непоследовательной внутренней политики по отношению к беженцам, явившейся следствием давления со стороны Лиги Наций и Советского Союза, русские военные все же смогли создать устойчивые сообщества, разбросанные по всей Болгарии. Это требовало некоторого переосмысления своих целей и задач, которые, несмотря на заявления и распространявшуюся в печатных изданиях агитацию активных действий против СССР, все же в большей степени предполагало деятельность на гуманитарном поле (хотя и с идеологическими особенностями).

Однако, что гуманитарная деятельность, что желание скорейшего возобновления войны с СССР, требовали постоянных финансовых затрат. Денежный вопрос в истории русской военной диаспоры в Болгарии, как видно из настоящего исследования, был самым насущным для эмигрантов. Практически каждый документ, каждое печатное издание сообщали о том сколько денег было собрано, сколько потрачено и на какие цели. Все это перемежалось с постоянными напоминаниями о необходимости материально поддержать свое сообщество. Многочисленная русская диаспора откликалась на эти призывы, несмотря даже на скудость заработков, что было особенно характерно для Болгарии.

Так или иначе, сам факт поддержки говорит о важности военных организаций в глазах ее участников. Организации предлагали военным и их окружению материальную и духовную помощь, которая не просто обогащала жизнь диаспоры, но и вообще созидала и структурировала ее саму, соединяя отдельных людей в сообщество, диаспору. Именно благодаря объединению русские беженцы смогли с одной стороны смягчить свою адаптацию, а с другой стороны сохранить свою национальную идентичность. Военные сообщества отличались тем, что помимо национальной идентичности (а для диаспоры все же характерно сохранение именно национальных черт и признаков, память о трагическом переселении и желание возвращения) пытались сохранить свою профессиональную идентичность. Это ярко выразилось в культурно-просветительской деятельности организаций, значительную часть которой занимали чтение лекций по военным дисциплинам, разбор новейших вооружений, изучение стратегии и тактики недавних войн (прежде всего Первой мировой).

Цель на сохранение особого национального и профессионального самосознания была тесно связанной с надеждами на скорое возобновление борьбы с большевиками. Надежды эти вскоре от желания прямой вооруженной борьбы превратились в скрупулезное изучение всех аспектов советской жизни: от экономики и политики до особенностей нового вооружения. Борьба, таким образом, трансформировалась в постоянное напоминание о ее необходимости. То, как эти знания повлияли на жизнь эмигрантов (прежде всего на участников Второй мировой войны) выходит за хронологические рамки настоящей работы, однако уже частично описаны в литературе.

Наконец, военные организации и их деятельность в полной мере обладали т.н. “stateless power”, т.е. властью, исходящей только от них, а не орт собственного государства и способной влиять как на само государство, так и на своих членов. Этот термин особенно хорошо описывает характер организаций, ответственную за судопроизводство, изгнание из сообщества или принятие в него. Если материальная и духовная деятельность формировали особый социальный порядок, то суды чести были настоящим универсальным инструментом, позволяющими диаспоре отсеивать не вписавшихся в сконструированные рамки индивидов или же наоборот защищать их, не прибегая к государственным институтам, используя только власть и авторитет русского сообщества.