Геополитика России на Кавказе: опыт российско-грузинского взаимодействия в XVIII–XIX вв. / О.Д. Агапов

Методологическое введение. Сегодня, в рамках парадигмы альтерглобализма и глокализации важно исследовать исторические события, как минимум, на пяти уровнях: - глобальном (сформировавшимся в эпоху Великих Географических открытий); - макрорегиональном; - национально-государственном; - микрорегиональном (внутри делений государства на регионы); - муниципальном, краеведческом.

На наш взгляд, рассматривать динамику отношений между различными народами вне контекста всемирной истории бесперспективно, ибо в них отражаются не только и не сколько качества присущие локальной культуре, а общие институциональные факторы (языковые миры, религии «осевого времени», военные технологии, институты рынка, классовое расслоение и т.д.). Как правило тупики в интерпретациях исторических процессов испытывают все сугубо национальные нарративы исторического процесса. Необходим целостный, панорамный подход, дающий возможность обозреть исторический процесс, по возможности одновременно диахронически и синхронически, в «глубину – широту – высоту – полноту». В историческом познании мир-системный подход позволяет каждый исторический процесс, ситуацию и событие изучать в единстве многообразия, гетероиерархии. В частности, каждое событие должно изучаться как явление всеобщего и локального значения, что позволит не только сблизить уровень краеведения с уровнем макро-мега истории, но даст возможность избавиться от социально-гуманитарного редукционизма, ведущего к ксенофобиям, одномерности в понимании исторического бытия. Кроме того, в начале XXI в. складывается научно-исследовательская программа «перепрочтения» истории империй, сложившихся в XV-XIX вв. Так, А.И. Миллер пишет, что «новая история империи — это именно та сложная ткань взаимодействия имперских властей и местных сообществ, которую нужно стремиться воссоздать во всей ее полноте. Когда мы говорим об имперском измерении российской истории, речь идет прежде всего о многообразии населения империи, о сложных системах отношений между центром и окраинами, имперской властью и локальными сообществами, об асимметричности административно-политических и правовых структур, о ресурсах устойчивости империи, о ее способности стабилизировать гетерогенное в этноконфессиональном и социокультурном отношении общество»[1].

Конкретнее, в контексте изучения истории российско-грузинских отношений и понимания узловых событий 1783 г., 1801 г. (иных фактов-событий) необходимо руководствоваться именно широкой оптикой мир-системного цивилизационного подхода. Например, исторический геополитический фон периода подписания Георгиевского трактата в 1783 г. и международная обстановка принятия решений Павлом I, а затем и Александром I в 1801 г. отличались кардинально, а именно первое событие относится к эпохе до революции во Франции 1789 г., а политико-правовые акты российских императоров относятся к периоду наполеоновских войн (1796 - 1815 гг.).

На макрорегиональном уровне также есть различия, а именно в геополитике Большого Кавказа решающее значение имела русско-турецкая война 1787-1791 гг. и события с ней связанные, не только отражающие политическую культуру Г.А. Потемкина или Ираклия II, а вбирающую инициативы иных субъектов истории. На национально-государственном и микрорегиональных уровнях также есть своя палитра отношений. В.В. Дегоев называет три ключевых фактора в политике Ираклия II, связанных с надеждой на поддержку России: 1) сдерживание Ирана; 2) сдерживание лезгин; 3) соратник в деле построения «Великой Грузии» в Закавказье[2].

Панорамное знание о двух ключевых фактах российско-грузинских отношений делает возможным не только комплексное рассмотрение динамики взаимоотношений между Россией и Грузией, но и позволяет избавиться от одномерных нарративов о предательстве, коварстве и т.д. Перед нами открывается исторический мир как искусство возможного в определенных обстоятельствах, где каждый из субъектов обладает собственной логикой, достоинством, интересами и ценностями, ресурсами, горизонтом мышления и т.д. Кроме того, мы учимся воспринимать исторический процесс не как движение от успеха к успеху, а как логику истории, где правит драма, трагедия и вина / вмененность бытия (диалектика вины и кары Л.П. Карсавина и философия «не-алиби в бытии» М. Бахтина).

Наш интерес к мир-системной концепций связан с тем, что она позволяет выявить:

- институциональные трансформации от античности до современности;

- исторические процессы в контексте больших длительностей;

- общие типологические аспекты в развитии различных обществ;

- динамику исторического процесса в контексте теории гегемонии.

В целом мир Новой и новейшей истории – это время:

- социально-антропологической мобилизации всех ресурсов народов (духовно-религиозных, интеллектуальных, политических, военных, экономических, социокультурных) для выстраивания новой конфигурации «государство – элита – народ»;

- жесточайшей конкуренции моделей за гегемонию в мир-экономике (где война, территориальные колониальные захваты, геноцид, эксплуатация за пределами гуманизма – это норма, а не исключение);

- учреждения новых социально-антропологических дисциплинарных практик, формирования новой модели понимания человека, времени его жизни т.д.

Кавказский узел: настройка оптики. Кавказский регион, как и Балканы (а также горные хребты Алтая, Гиндукуша, Памира, Трансгималаев, Каракорума), с эпохи античности выступал одним из геополитических центров, «стягивающих» историю человеческого рода. «Кавказ был естественной северной границей восточных цивилизаций, прикрывавшей их с севера от набегов воинственных кочевых племен, и южной границей цивилизаций Северной Евразии, начиная с Хазарии и Тюркских каганатов и заканчивая российской цивилизацией. До Кавказа доходили владения Рима и Византии, монгольской империи и арабского халифата»[3]. Подобного рода обстоятельство задается прежде всего его выгодным географическим положением на континенте Евразии.

Кавказ – это пространство пересечения торговых путей с Востока на Запад и с Севера на Юг. Вместе с тем, выгодное географическое положение выступает в политическом отношений амбивалентным фактором борьбы за гегемонию в этом регионе не только внешних субъектов истории, но внутренних. В частности, разделенный Кавказскими горами геополитический макрорегион неоднократно пытался собрать себя в политике «Великой Грузии» (политика Ираклия II) или «Великого Азербайджана» (политика Фатали -хана, правителя Дербентского и Кубинского).

В своем целостном виде Кавказский регион выступил только после окончания Кавказской войны (1817-1867 гг.). По мнению В. Дегоева, именно тогда Кавказ «оформился как единый территориальный комплекс внутри имперской «сверх-системы»[4]. Фактически намечается путь к формированию метацивилизации (по С. Хатунцеву), когда происходит интеграция из двух связанных друг с другом в историко-культурном плане цивилизаций. Такая «связка» предполагает религиозные и/или политические, экономические, собственно культурные, антропологические, языковые и т.п. контакты и взаимодействия между ними, интенсивность и глубина которых заметно превосходит интенсивность и глубину контактов каждого из членов той или иной метацивилизационной связки с другими культурно-историческими мирами[5].

Кроме того, с точки зрения геополитики мир-экономики Модерна вокруг России именно в XVII-XIX вв. со стороны стран Запада складывается Балтийско-Черноморская конфликтная система (по В.Л. Цымбурскому), а шире начинает выстраивается т.н. «Великий Лимитроф» (от Финляндии до Кореи) - или территорий, где 1) идут интенсивные «этнокультурные контакты представителей различных цивилизаций», а также 2) устанавливается режим «буферных пространств», их разделяющим. «Буферные пространства» выступают «ригами» и «рифтовыми зонами» всемирной Истории[6]. Данная «мегасистема, возникшая под напором России, долгое время не могла актуализироваться геоэкономически из-за российского же имперского контроля. Но она обрела интенсивную и даже несколько лихорадочную жизнь к концу ХХ века, когда переживающая кризис Россия отступила со многих ранее подвластных ей участков Лимитрофа и сократила свои обязательства по отношению к ним»[7].

Вопрос вопросов осознавали ли сами участники-субъекты истории указанные теоретические моменты – «сверх-система», «метацивизации», «буферное пространство», «ринг». Полагаем, что первоначально приоритетными стали именно качества буферности и арены борьбы, но в рамках формирования Российской империи в начале XIX века императивом становятся именно «сверх-системы». Разумеется, и политические элиты России и Кавказского региона осознавали то, о чем пишут В. Дегоев, В. Цымбурский, С. Хатунцев, в течении этих веков, исходя из своей политической культуры, традиций, ситуации. Отдельная сторона вопроса - кто оказался на высоте задач исторического момента, а кто нет. «В целом, население Закавказья воспринимало приход России без враждебности: армяне с восторгом, грузины с умеренной благожелательностью, азербайджанцы почти с безразличием»[8].

Институциональные аспекты. В XIX в. происходит первая волна системной модернизации народов Кавказа и России, а именно формирование в единую нацию грузинских народностей, исторически разделенных на феодальные княжества с различной политико-религиозной составляющей и находящихся в составе разных государств (Османская и Персидская империи). Также выходят на новый уровень институционального развития армянский и азербайджанский народы, народы Северного Кавказа.

Американский социолог, сторонник мир-системного подхода Г. Дерлугьян отмечал, что период завершения позднего средневековья на Кавказе символически можно отнести к 1801 г., к решению российского императора Александра I (1801 – 1825 гг.) о продолжении политики Екатерины II – Павла I на вхождение Грузии в состав Российской империи. Даже годы революций 1917 г. и последующей за ней гражданской войны (1918-1922 гг.) не смогли разрушить институциональный каркас этой структуры. В период СССР была создана иная, но единая институциональная среда, связанная с построением советского и социалистического типов общества. Это была вторая волна политической, социально-экономической и социокультурной модернизации как России, так всех народов, интегрированных в СССР. Важно учитывать следующий момент: как правило, авторы, не берущие в расчёт макросоциальные процессы модернизации мир-системы капитализма, склонны приписывать тяготы и трагедию перехода с аграрного типа общества на индустриальный социальной психологии акторов модернизации («русские плохие - у них ужасные нравы»).

В качестве макросоциологической рамки обсуждения развития России и Грузии необходимо помнить о том, что в целом процесс политической модернизации был довольно жестким, особенно с XIX века. М. Колеров отмечает, «исторически тотальность индустриализма и современности (модерна, нового и новейшего времени) состоит из «кристаллической решетки» власти, инфраструктуры одновременно действующих всеобщих институций и практик: (1) всеобщего избирательного права (как минимум процедурно, на локальном уровне), превращающего каждого избирателя в объект централизованного (сетевого) политического воздействия; (2) всеобщей грамотности и единой языковой нормы; (3) всеобщего санитарно­гигиенического контроля и медицинского обслуживания, превращающего каждого в объект биополитики (в ее узком, не фукианском смысле); (4) всеобщей воинской повинности; (5) единого общенационального рынка (народного хозяйства); (6) централизованных общенациональной администрации и права; (7) общенациональных средств коммуникации и информации; (8) единой системы технических стандартов; (9) единого рынка труда и т. д.[9]

Модернизация Российской империи и СССР – это многоплановый политический, экономический, социокультурный процесс, направленный на кардинальное изменение всех сторон жизни общества. Например, темп и динамику развития Российской империи в XIX - начале ХХ века определили общие для мир-системы тенденции, а именно: в экономическом плане – промышленный переворот, переход от аграрного типа общества к индустриальному; в политическом плане – трансформация подданнического сообщества в гражданское общество; в социокультурном плане – движение от традиционного общества к обществу модернового, светского типа. Особенно ярко указанные моменты стали проявлять себя именно на рубеже XIX-XX вв., что и создало реальные предпосылки как великих достижений, так и больших рисков для устойчивого политико-экономического и социокультурного развития. Ядром процесса модернизации в СССР выступила индустриализация; социально-экономической платформой – процесс добровольно-насильственного изъятия ресурсов у крестьянства путем коллективизации; политическим инициатором и основным бенефициаром – партийное руководство ВКП(б). Среди сопутствующих модернизации явлений были процессы: 1) жесткого государственно-политического управления через: а) создание движения ударников, стахановцев, новаторов, рационализаторов производства как сообщества агентов социалистического-коммунистического труда и образа жизни; б) превентивные политические репрессии социальных групп «бывших», «лишенцев», врагов народа; 2) культурной революции (формирование системы образования, науки, светской культуры, воинствующий атеизм).

На наш взгляд, интеграция в единое целое Кавказского социокультурного региона в составе Российской империи, а затем с 1922 г. в составе СССР позволила народам Северного Кавказа и Закавказья осуществить совместно с Россией комплексную модернизацию региона, создать условия для устойчивого развития в условиях мир-системы Модерна / Современности.

Геополитическое соперничество за Кавказ относится к эпохе Великих Географических открытий (XV-XIX века), поскольку наряду с освоением планеты Земля в этот же период складывалась и геополитическая архитектура, которую И. Валлерстайн описал как жесткую систему из трех уровней: метрополии, колоний и периферийных государств.

Историю интеграции Кавказского региона в мир-экономику Модерна можно разделить на следующие периоды:

XVI – XVIII века – складывание мир-системы капитализма, выстраивание ее социальной модели в странах метрополии и создание структуры периферийных государств и колоний. В регионе доминируют Османская и Персидская империи, и формируется влияние России, Англии и Франции как части мир-системы[10];

XIX – начало ХХ века – модернизация Кавказского региона в условиях Российской империи, попытки деконструировать данную систему со стороны Англии, Франции, Австрии, Австро-Венгрии, Пруссии-Германской империи, Турции и Персии;

1917 – 1991 гг. – острая фаза развития, связанная с модернизацией региона по советскому образцу в контексте противостояния двух политических систем;

1991 – 2008 гг. – однополярный мир;

2008 – н.в. – многополярный мир.

В XVI веке на Кавказ с северной стороны одновременно приходят Россия и Англия (линия Архангельск – Астрахань – Каспий), с юга активный натиск ведут Османская и Персидская империи. Готовы ли были институционально к этому народы кавказского региона, была ли у них необходимая политическая культура и структуры? Ответ очевиден - нет. В. Дегоев отмечает, «отсутствие на Кавказе прочных государственных образований, внутренние усобицы, этническая пестрота, социально-культурная и конфессиональная неоднородность разрушали стабильность в регионе, делали его скорее объектом, а не субъектом международных отношений»[11]. Кроме того, «феодальные и полуфеодальные владетели Закавказья и Северного Кавказа порой тоже демонстрировали искусство лавирования между внешними противоборствующими сторонами, применяя интриги и шантаж, завышая цену собственных услуг и занижая цену услуг полученных»[12].

Более того, ни один из народов мира не был готов к испытаниям перехода от аграрного типа общества к индустриальному. Даже народы, которые традиционно рассматриваются как активные субъекты модернизации, проходили этот путь через множество драм и трагедий (религиозные реформы, политические революции, социокультурные новации). Исторический процесс человеческого рода – это открытая саморазвивающаяся система. Другой вопрос, что ряд государств-наций, осуществивших процесс социально-политической трансформации над собой/собственным усилиями в XIV-XVIII веках, создали систему, снижения социально-антропологических издержек за счет выстроенной системы колониализма.

Развитие зрелых форм социальности – это постоянный процесс, требующий понимания, обретения соответствующих практик, умений и навыков в политическом, экономическом, социокультурном, личностном планах. Сложность развития каждого народа в условиях Модерна состоит в том, что «жизнь народа – это процесс, который может быть вписан в одну из двух систем: 1) в систему национальной традиции или 2) в систему глобальной зависимости. Первый путь требует сегодня реальной модернизации, а не «догоняющего развития», о котором говорят адепты неолиберализма. Ведь в нормальном обществе традиция и модернизация – это не антитеза, а части одного целого»[13].

История России в XVI-XVIII вв. также выступает примером борьбы на независимость в условиях складывания мир-системы. Став в XVI веке народной теократией, Россия открывала для себя путь к суверенному развитию, к историческому самоопределению в нарождающемся новоевропейском – тогда еще христианском мире (включающем католицизм, православие и протестантизм). Как считает А. Щипков, этот путь развития был адекватным ответом на исторический вызов и делал Россию одним из центров складывающейся мир-империи, суверенной страной, ускорив формирование русской нации. Однако, события Смутного времени и в целом бунташного XVII века едва не лишили Московское государство суверенитета и не сделали его периферией Речи Посполитой, Швеции, Англии. Однако, сумев выстоять в череде русско-польских войн, Россия выступила на путь системной модернизации в период правления Алексея Михайловича – Петра Алексеевича.

Жесткий экзамен на историческое право быть суверенным государством с собственной логикой модернизации Россия «сдавала» на протяжении XVIII века в ходе Северной войны, Семилетней войны, русско-турецких и Наполеоновских войн. Таким образом, в XIX век Российская империя вступала как один из субъектов мир-экономики, занимающих в ее системе роль государства-периферии. Страны-метрополии или коллективного Запада (Англия, Франция, Голландия) проводили активную колониальную политику.

Стратегия же России в условиях XVII-XVIII вв. была оборонительной и не преследовала цели колонизации в новоевропейском смысле. Например, Каспийский поход Петра I был направлен на создание альянса прикаспийских государств, дружественных России и оберегающих ее южные границы от Персии и Турции. Вполне справедливо российский историк Б.Н. Миронов пишет, что «Российская империя возникла из насущной потребности русского государства обеспечить своим подданным безопасность и благополучие. Именно отсюда проистекало стремление правящего класса достичь прочных естественных границ, обрести незамерзающие порты, воспрепятствовать захвату пограничных территорий соперниками или включить их в сферу своего влияния. Бремя империи и цена власти были высоки. В ходе колонизации возникла аморфная полиэтническая империя, стабильность которой до поры до времени в значительной степени обеспечивалась именно бессистемностью, рыхлостью, мультикультурностью, возведенной в главный принцип имперского строительства»[14].

Проведя модернизацию и сохранив суверенитет, не дав расчленить себя на части/колонии, Россия выработала за XVIII в. свое понимание геополитических процессов, а также свою меру социальных стандартов, позволяющих ей быть активным субъектом истории, а также предлагать народам России и народам, граничащим с ней, модель вхождения с мир Модерна / Современности, не теряя собственной идентичности и достоинства. Разумеется, данная модель предусматривала серию социальных трансформаций для всех, кто хотел быть частью этой социальной системы. Грузинская аристократия, выступавшая за активное взаимодействие с Российской империей, должна была понимать, что процесс вхождения или присоединения потребует от нее изменение оснований, стиля и образа жизни, известной социокультурной модернизации. Очевидно, им не предлагали стать русскими, но они должны были стать российскими подданными, что требовало известной политико-правовой дисциплины.

Более того, они, не теряя своей Матери – Грузии, приобретали новое Отечество – Россию. В.Э. Багдасарян отмечает, что «Россия никогда не была колониальной державой. Те земли, которые присоединялись к территории государства, становились частью Отечества. Народы, проживающие на этих землях, не теряли свою идентичность, свою культуру и свой язык. Они включались в сферу политики более сильного государства, но на равных правах. Они получали возможность развиваться …. за счет доминирующих в экономическом и социальном плане регионов»[15]. Ярким примером проявления новой общероссийской идентичности является участие в Отечественной войне 1812 г. «72 грузин высших и средних воинских чинов, в том числе более десяти генералов: Петр Багратион, его брат Роман (Реваз), Семен Гангеблов, Иван Гурьелов (Гуриели), Павел Лашкарев (Лашкаришвили-Бибилури), Антон Шаликов, три генерала Жеваховы (Джавахишвили) – Иван, Филипп и Спиридон, братья Иван и Семен Панчулидзевы, братья Лев и Владимир Яшвиль (Яшвили). По подсчетам исследователей, до 1920-х годов более 300 грузин, состоявших на службе в российской армии, имели генеральское звание[16].

Кроме того, следует помнить, что османы проводили среди грузинских князей политику «разделяй и властвуй», шли путем прямой ассимиляции, отуречивая грузин и склоняя их к смене вероисповедания. Не менее жестко в отношении грузин поступала и Персидская империя – политика аманатов, омусульманивание и ассимиляция. В условиях данничества грузинских княжеств процветал институт рабовладения. Именно военно-рабовладельческая дань, станет основой для социально-демографического упадка грузинских княжеств в XVII-XVIII вв. Кроме того, ослабление турецкого и иранского влияний в Закавказье привела к усилению набегов лезгин, страх перед Лекианобой (термин, обозначающий масштабные и регулярные набеги северокавказских горцев на грузинские земли) стал долговременным фактором повседневности грузинского народа, вплоть до XIX века. В подобных жестких условиях военно-политическая помощь в виде вхождения в состав Российской империи стала реальным спасением от социально-демографической и гуманитарной катастрофы грузинского народа.

Одна из причин стратегии русификации Закавказского региона была связана с тем, что предполагалось участие грузинской аристократии на военной, гражданской и духовной службе не только в Грузии, но и в иных регионах Российской империи. В ходе военной реформы Александра II – Д. Милютина, направленной на всеобщий призыв всех народов России для прохождения военной службы в российскую императорскую армию, вопрос о знании русского языка приобретал важное значение. В последствии в СССР знание русского языка открывало дорогу для всех возможных форм социализации в условиях советского общества и государства. Б.Н. Миронов пишет, что «масштабы русификации в узком смысле этого термина – как усвоение русского языка в качестве языка межэтнического общения – в литературе сильно преувеличены. Принятые законы об ограничении использования родного плохо исполнялись по двум главным причинам: 1) действительная потребность в русском языке на окраинах была невелика; 2) власти не имели средств для реализации своих планов по русификации. В результате культурная русификация, а вместе с нею и ассимиляция для тех, кто ее желал, осталась мечтой. До начала ХХ века русификация на окраинах носила преимущественно административный характер и обеспечивала не ассимиляцию, а унификацию административно-судебных порядков с целью создания более благоприятных условий для функционирования централизованного правительственного аппарата».[17]

Кроме того, он приходит к выводу, что «германизация, француизация, испанизация, полонизация, американизация — все это хорошо известные явления, родственные русификации. И даже в наше время политкорректности и мультикультурализма мы встречаемся с эстонизацией, латвизацией, украинизацией, литвизацией и другими «зациями», которые объясняются совершенно так же, как это делалось в Российской империи — защитой своих национальных интересов, единства и целостности государства. Борьба за национальные интересы являлась и является стержнем как внутренней, так и внешней политики любого государства. К счастью, у России были и есть сила и воля отстаивать свои национальные интересы и благодаря этому не становиться жертвой международного насилия»[18]. Следует согласиться с Б. Мироновым, что «Российская империя стала историческим этапом, формой и процессом, открывающим как русскому, так и нерусским народам путь в Современность / Модерн через формирование «общеимперской гражданственности через русский язык, русскую культуру, путем создания новых современных общероссийских институтов, с помощью единой российской системы образования на русском языке и всеобщей воинской повинности»[19].

Георгий Дерлугьян показывает, что в XVII-XIX вв. в одно целое сплелись разные институциональные системы, а именно прежняя, средневековая и новоевропейская[20]. По мнению А. Урушадзе именно институциональная разница между российской политическими институтами и феодальными институциями и вызвала продолжительность Кавказской войны (1817 -1864 гг.)[21].

В контексте, развития российско-грузинских отношений (шире – со всеми народами Кавказского региона) институциональные различия будут выступать объективно-субъектным фактором, создающим трудности интеграции. Однако, все они вполне преодолимы на пути просвещения, образования, науки, многогранных форм социализации. Например, князь М.С. Воронцов буквально вовлекает в круг российской цивилизации не только грузинскую аристократию, но и все слои грузинского общества[22], превращая Тифлис / Тбилиси в один из лучших городов не только России, но и мира. Он буквально, «размыкает» культурные горизонты, создавая вокруг себя социально-творческую среду, обогащающую всех. Иными словами, политика М.В. Воронцова прямо противоположна классике западного колониализма, реализующего стратегии социального и цивилизационного расизма. Помимо высших государственных чиновников акторами модернизации Кавказа выступают, по Е. Рашковскому, казачество, старообрядцы, сектанты, крестьянство[23]. Они явно не выступали империалистами.

Вместе с тем, следует отметить, что акторами социокультурного взаимодействия были и народы, обладающие своей социокультурной идентичностью и богатством, интегрирующим культурно-цивилизационное наследие Кавказа с античности до современности. Очевидно, что путь диалога народов, обретение интерсубъектных, интерактивных, интерпретативных форм и практик не могли бы обойтись без противоречий, но выход на общероссийскую культурную арену таких деятелей русско-грузинской культуры как Илья Чавчавадзе, Серго Месхи, Акакий Церетели, Нико Николадзе, был бы невозможен. На наш взгляд, можно смело утверждать, что в XVIII-XIX вв. шли взаимные российско-грузинская и грузинско-российская колонизации. А. Головнев пишет о том, что энергия и практика русской / российской колонизации не сколько встречала сопротивление, сколько была синергией, где местные элиты в разных амплуа (проводников, противников, союзников, служилых, ясачных плательщиков) участвовали в колонизации, были ее бенефициарами[24]. Важно учитывать, что в этой синергии не было ни русофобии, ни кавказофобии (ни отдельно грузинофобии).

В целом, как показывает Н.П. Таньшина сам термин «русофобия» возникает в английской прессе в 30-ые гг. XIX века, а превращается в инструмент политики Великобритании в годы Крымской войны (1853-1856 гг.). В последующем идеология русофобии будет насаживаться в концлагерях Австро-Венгрии и Германской империи (Терезин и Талергоф) в годы Первой мировой, станет доктриной Третьего рейха и его сателлитов, в условиях «холодной войны» политическим инструментом стран НАТО.

Ярким примером синергии (от греч. – со-действие) выступает развитие грузинской колонии в Москве, начиная с XVII века. 27 декабря 1653 г. в Москву прибыл внук Теймураза I Ираклий (Николай). «По всей Москве говорили о том, что грузинский царевич «во всем уряден и красив», а царица Елена Леонтьевна – женщина «умнейшая и благороднейшая»». В 1682 г. в Московское царство перебрался имеретинский царь Арчил II, его ставка была в Астрахани, а его внуки 10-летний Александр и 8-летний Мамука (Матвей) с большой свитой в 1684 г. оказались в Москве. Более того, царевич Александр был членом «Великого Посольства». «По указу Петра I Александру Арчиловичу было пожаловано с. Всесвятское (7 км. от Москвы), которое впоследствии перешло к его сестре царевне Дарье (Дареджан) Арчиловне и на долгие годы стало центром грузинской колонии. При церкви с. Всесвятское образовался пантеон грузинских деятелей». Третья волна грузинской иммиграции была связана Вахтангом VI, который с согласия Петра I эмигрировал в Москву в 1724 г. со своим семейством, сыновьями Бакаром и Георгием и свитой – всего 1186 человек, в их числе были видные ученые, военные и гражданские лица, писатели, деятели культуры, книгоиздатели, представители знатных фамилий из Восточной Грузии. В XIХ в. в сферу грузинской диаспоры в России влился Санкт-Петербург, но грузинская колония в Москве стала активно прирастать разночинной грузинской молодежью, стремящейся получить высшее образование»[25].

Сегодня важно, как для российского, так и грузинского академического сообщества, различать процесс колонизации и колониализма. В частности, историк и антрополог А. Головнев показал, что «колонизация» — «изначальное и всеобщее свойство живой материи (от бактерий до человечества) распространяться по планете; в этом движении действуют общие для природы и общества механизмы адаптации, конкуренции, симбиоза, сукцессии». Человеческий род более «других живых существ преуспел в колонизации, освоив всю планету и сохранив при этом свое биологическое единство»[26].

В философско-антропологическом плане колонизация как практика «создания (выведение) нового поселения» — это лишь «эпизод общей стратегии движения, основанной на мобильности и власти над пространством». Более того, «колонизация — дорога с встречным движением, и колонии по-своему колонизуют свои метрополии (через пленников, элиту, наемных солдат и рабочих), благодаря чему возникает эффект колонизации вспять»[27].

Именно в динамике колонизации происходят социокультурные взаимодействия, диалог и создание новых этно-социокультурных синтезов, цивилизационных моделей. В социальной истории человеческого рода всем народам и странам приходилось быть метрополиями и колониями, во всемирной истории мы можем выявить динамику и миграцию метрополий, новые конфигурации по модели «метрополия – колония». Необходимо осознавать множественность практик колонизации[28], а также тот факт, что не все колонизации заканчиваются колониализмом. Возможна и социокультурная синергия, предполагающая выход на новый метауровень интеграции по типу «неслиянно и нераздельно», что находит воплощение в межнациональных и межрелигиозных браках, в интенсивном этно-социо-культурогенезе. Исключение феномена и фактора синергий из исторического бытия человеческого рода ведет к жесткой детерминистской связке «колонизация – колониализм». Тогда как реальный исторический процесс далек от схемы мышления сложившихся дискурсов и нарративов идеологий «колониализма – анти-постколониализма». Другой вопрос, что синергия может выходить на онтологический, онтический или виртуальный уровни (по С. Хоружему), что требует от ее субъектов определенной культуры мышления, взаимодействия. Следует сказать, что большинство синергий / синтезов в истории человеческого рода так и остаются на виртуальном уровне, порождая «химеры» (по Л. Гумилеву) или большие исторические утопии. Вместе с тем, история полна онтических уделов, связанных с прагматикой «искусства возможного» (союзы, альянсы, конфедерации). Высший онтологический уровень достигается гениями (А. Пушкин, М. Лермонтов, С. Есенин, Б. Пастернак, И. Бродский, Б. Окуджава), деятелями политики, культуры, экономики.

А. Урушадзе показывает, что сформировался интегрированный образ и стиль жизни «кавказцев», где в «неслиянно и нераздельно» «сплелись» культура горских народов, грузин, армян, азербайджанцев, казачества, этоса российской аристократии[29]. Представителям сложившейся культурно-политической элиты Кавказского наместничества был характерен би -и полилингвизм, внимательное отношение к этосу и этике межэтнических и межрелигиозных взаимоотношений. Наиболее интересные (экстравагантные/лиминальные) и выдержавшие испытания временем/кровью/потом практики создают структуры повседневности (синергийной кухня выступает кухня народов Кавказа, быт, одежда, обычаи и ритуалы, вшитые в образ и стиль жизни от рождения до смерти).

Интеграция России и Грузии в I половине XIX в. была отмечена положительной синергией, где две общности обрели социальное спокойствие и мир, позволяющий перейти от практик жизнестойкости к практикам жизнеспособности, историческому творчеству, изменившему Кавказский край (космополитизм Тбилиси[30] и Батуми, строительство Военной Грузинской дороги, Транскавказской дороги в 1865-1900 гг., соединившей черноморский порт Поти и каспийский Дербент, успешно развивались машиностроительная, металлообрабатывающая, деревообрабатывающая, легкая и другие отрасли промышленности, действовало 1482 предприятия[31]).

Совершенно справедливо А. Урушадзе пишет о том, что Кавказ стал фронтирной социокультурной и экологической структурой, «элементами российского фронтира являлись: кавказские укрепленные линии и казачьи станицы, поселения и колонии крестьян-переселенцев, города и крепости, сооруженные силам и пришельцев, административные учреждения, образовательные и культурно-просветительские учреждения»[32]. Уже в конце XIX века Кавказ в представлял собой административно-территориальное образование в структуре Российской империи, которое по динамике социально-экономического и социокультурного развития в целом соответствовало общему уровню развития российского социума, идущего после реформ Александра II (60–70-е годы XIX века) по пути модернизации во всех сферах жизнедеятельности[33].

Таким образом, можно сделать вывод, о том, что XVIII век - для Кавказского социокультурного круга стал периодом встречи трех империй – Османской, Персидской и Российской, при чем давление первых двух на Грузию поставило развитие грузинской политической нации на грань исчезновения. Российская империя со времени Петра I стала надежным оплотом для грузинского народа в его борьбе за существование и развитие.

Безусловно, вхождение Грузии в состав России был ее европейско-христианским, европейским (в духе Просвещения), евразийским и вселенским выбором, позволившим ей обрести свой путь в Новое и новейшее время. Альтернативы вхождения Грузии в состав иных держав на рубеже веков не было. Власть Османской и Персидской империй была еще крепка и реального влияния ни революционная Франция, ни Англия на события в Грузии оказать не могли.

Агапов Олег Дмитриевич – доктор философских наук, Казанский инновационный университет имени В.Г. Тимирясова

[1] Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М.: Новое лит. обозрение, 2006.  С.7.