Образ будущего России в планах П.И. Пестеля / Ольга Эдельман

В поистине огромной литературе, посвященной планам и взглядам декабристов, рассматривались их споры о преимуществах республиканского или конституционно-монархического правления, планы устройства государственной власти, аграрных преобразований, избирательной системы и прочее. Особое внимание традиционно уделялось преемственности мысли, декабристской рецепции политических идей от античных авторов до идеологов французской революции и английских политэкономов. Обсуждалась возможность знакомства декабристов с ранними социалистическими учениями.

При этом вопрос о том, каков в планах декабристов был образ желаемого будущего для России, в исследовательской литературе в общем виде не ставился, что вполне объяснимо. Советская историография вообще понятием «образ будущего» не оперировала, оно было сформулировано позднее, а изучали более предметные, конкретные аспекты декабристской мысли. Понятие «образ будущего», появившись на рубеже XX и XXI веков, никакой из предшествовавших эпох как таковое не было свойственно, в том числе и эпохе декабристов. Подходя к ним с этим вопросом, исследователь сильно рискует вменить историческим деятелям свою систему понятий. Декабристам, конечно, не впервой: сто лет тому назад их уже препарировали на предмет классовой сущности, буржуазного или мелкобуржуазного характера их движения, вменяли им атеизм и преувеличивали их революционную убежденность. А вот сам исследователь рискует пополнить ряды применяющих для рассмотрения исторического процесса негодную оптику.

Проблематичность постановки вопроса тем острее, что проверка основных программных текстов декабристов – «Русской Правды» П.И. Пестеля, проекта конституции Н.М. Муравьева, устава Союза благоденствия – на предмет обсуждения там будущего России дает чрезвычайно занятный результат. Слова «будущее», «будущий» и однокоренные в этих текстах встретились: в уставе Союза благоденствия – 1 раз («воздвигнуть ту нравственную стену, которая как нынешние, так и будущие поколения оградила бы от всех бедствий порока»); в конституции Муравьева – 1 раз («До будущих установлений Народного Веча подати остаются те же»); в «Русской Правде» – 11 раз («Законы и Постановления, утверждающие Будущий Порядок в Государстве»; «определение некоторых важнейших положительных Законов и Постановлений будущего порядка Вещей»; «племена … пользоваться не могут самостоятельною независимостью и всегда принадлежали … Швеции, Дании, Пруссии, Польше, Турции, Персии … на будущие времена по слабости своей никогда не могут составлять особых Государств»; «обеспечивали Россию на будущие времена насчет всяких Действий, могущих быть противными твердой Ее безопасности»; «На предбудущее же время при вызове или принятии иностранных Колонистов надлежит таким образом их селить…»; «должно многоженство быть на будущее время совершенно запрещено»; «Духовное [сословие], долженствующее словом и Делом наставлять мирян в сей жизни и приуготовлять к будущей»; «Что же касается до Майоратов, то … Составление новых на будущее время совершенно быть запрещено»; «снабдить владельцов письменными актами, и потом уже на будущие времена …»; «Сие бы значило нарушать для будущих Обладателей неприкосновенность и полноту права Собственности»; «рекрут предстоящих или будущих Наборов»).

Таким образом, во-первых, во всех трех памятниках прямой разговор о будущем заходит очень редко, во-вторых, каждый раз речь идет об очень конкретных мерах и обстоятельствах (не считая, разумеется, реплики об обязанности духовенства готовить мирян к будущей, т.е. посмертной, жизни), разговор ни разу не принимает «проектного» характера, о будущем вообще. Описания России будущего как чаемого, сколько-нибудь цельного образа здесь нет.

Между тем, вне всякого сомнения декабристы думали о будущем России, ради него создали свои тайные общества, составляли проекты конституции и обновленного государственного устройства. Об этом свидетельствует даже развернутое название «Русской Правды» как заповедной грамоты, «служащей Заветом для усовершенствования Государственного Устройства России». Даже учитывая, что конституционный проект как тип документа должен перечислять государственно-правовые нормы устройства общества, а не служить развернутым описанием этого общества, надо признать, что к трем упомянутым декабристским текстам это замечание применимо не вполне. Среди них только конституция Н. Муравьева по форме похожа собственно на конституцию, состоящую из нормативных разделов и статей. Устав Союза благоденствия суть типичный просвещенческий проект усовершенствования общественного бытия через улучшение нравов, а «Русская Правда» является скорее трактатом и напоминает даже трактат-утопию, описывающий некое воображаемое идеальное, образцовое государство и общество. Это в гораздо большей мере теоретический трактат, нежели программа политической организации и руководство к действию.

А поскольку пресловутый «образ будущего» не существовал для декабристов фразеологически, то очевидно, что имплицитно подразумеваемый им комплекс идей и образов они осмысляли, воображали, ранжировали как-то иначе, в иных категориях. К тому же они не были приверженцами какого-либо цельного идеологического учения, наподобие социализма, анархизма, коммунизма. Можно, пожалуй, сказать, что у декабристов не было идеологии в этом понимании. Среди присущих П.И. Пестелю понятий общественно-политического ряда наиболее часто употребляемы были «государство», «государственный», «народ», «народный», «граждане», «гражданский», ключевым словом для описания желаемого будущего у него было «благоденствие».

Как известно, в декабристском словаре в эпоху тайных обществ (мы сейчас говорим только о ней, о первой четверти XIX в., отставляя в сторону сибирский и послесибирский период жизни декабристов, принадлежавшие уже к следующим интеллектуальным эпохам) не существовало понятия «прогресса». В русский язык это слово пришло позднее, хотя нами обнаружен случай употребления его М.С. Луниным, но уже в ссылке и – что немаловажно – в тексте, написанном по-французски («Nos idées ainsi que nos termes de progrès et de décroissance ne sont pas applicables au Catholicisme» – «Наши идеи, как и наши слова о прогрессе и упадке, к католицизму неприменимы»).

Объясняя следствию складывание своих взглядов, П.И. Пестель начал с изучения политических наук. «Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою Государю и Отечеству. Продолжая таким образом заниматься, начал я потом уже рассуждать и о том: соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь, однакоже, еще Верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей по моим понятиям с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены или усовершенствованы». Постепенно он дошел до мысли о «превосходстве республиканского правления». «Я вспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик и жалостное ее положение потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей […] Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве, так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются наконец сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским образованием государства […] Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец, и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении. Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия по нашим понятиям тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и сказать можно восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей». Такой восторг мог разгореться лишь при условии, что реально функционирующей республики никто из этих молодых людей не видел. Для них республика была сугубо умозрительной идеальной картиной. Приведенная обширная цитата хорошо показывает логику мысли Пестеля. Искомый образец желаемого будущего не нужно было придумывать заново, он уже существовал в прошлом, которое затем оказалось искажено, испорчено. Требовалось просто вернуться к исходному правильному устройству.

В какой-то мере мы наблюдаем здесь ожившую идею Золотого века, существовавшего в древности и подвергшегося порче, деградировавшего до Железного века. Тем более что эта легенда содержалась в античной литературе, составлявшей в эпоху декабристов обыкновенный интеллектуальный багаж сколько-нибудь образованного человека.

В то время естественно было, задумавшись о республике как форме правления, ориентироваться на образцы республик античности и Древнего Новгорода. В самом деле, ведь тогда примеров успешно функционирующей республики, доказывающей саму возможность воплотить в реальность этот образ правления, было чрезвычайно мало. Единственной прочной, устоявшей уже почти полвека, была республика Северо-Американских штатов; иные образовавшиеся в бурную эпоху рубежа XVIII и XIX веков республики оказались эфемерными.

Впрочем, текст «Русской Правды» убеждает, что ссылки Пестеля на идеализированное прошлое не означают, что он стремился к его буквальному восстановлению. Ссылаясь на древние образцы как на пример, он на деле конструировал иную систему.

Через историю Пестель в «Русской Правде» пояснял, что такое представительная форма правления. «Когда государства так еще были малы, что все граждане на одном месте или небольшом поле собираться могли для общих совещаниях о важнейших государственных делах, тогда каждый гражданин имел голос на вече и участвовал во всех совещаниях народных. Демократия существовала тогда. Сей порядок должен был измениться с увеличением государств, когда уже нельзя было всем гражданам собираться на одном месте. Демократия тогда была уничтожена», и постепенно «одни только богатые или военные начали съезжаться для участия в государственных делах. Тогда возникла аристократия, а потом и вся феодальная система со всеми ее ужасами и злодеяниями». Главная опора феодализма «всегда состояла в невозможности всему народу собираться на одном месте и совокупным действием в государственных делах участвовать». Представительная система нужна, чтобы исправить этот испорченный феодализмом, но некогда существовавший демократический порядок. Размер государств по-прежнему не позволяет «всему народу собираться на одном месте», но проблема разрешается через представительный порядок правления, когда избиратели на местах выбирают своего представителя в органы власти. Рассуждая о древнем прямом участии народа в управлении, Пестель конечно опирался на описания народных собраний у античных авторов и новгородского веча у Карамзина (тома «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина имелись в библиотеке П.И. Пестеля).

По мысли Пестеля, каждое земское народное собрание, то есть собрание всех граждан волости, ежегодно будет проходить в течение шести дней, от воскресенья до воскресенья, одновременно по всей стране, и проводить выборы представителей в волостное, уездное и окружное наместные собрания. «Каждое земское собрание начинает избранием определенного числа сочленов от себя в свое окружное наместное собрание, потом избирает определенное число сочленов от себя в свое уездное наместное собрание, и наконец избирает всех членов в свое волостное наместное собрание. После сего расходится оно немедленно и никаких других действий предпринимать не может». Так что участие рядовых граждан у Пестеля сводится к выборам представителей в органы управления. Это очевидно отличается от античного народного собрания и новгородского веча, где граждане обсуждали и решали голосованием текущие дела. Пестель по существу от обсуждения государственных дел граждан устранял, делая их только выборщиками представителей. Зато голосование было прямым и о том, чтобы делать его тайным, речи не было, Пестель представлял себе всю процедуру как прилюдную.

Таким образом, при хорошо известной рецепции Пестелем, как и его товарищами и современниками, античной традиции, нельзя сказать, чтобы он пытался восстановить ее как таковую. В равной мере это относится и к новгородской республиканской традиции, от которой он взял главным образом слова «вече», «державная дума», да и само название «Русская Правда».

Исторические отсылки у Пестеля были в немалой мере условностью. Он ввел в свой проект название «Народное Вече», но применил его к парламенту, а верховную исполнительную власть наименовал «Державной думой», что вовсе не соответствовало реальным функциям этих исторических институций. Вместе с прочей архаизирующей терминологией это призвано было указать на связь нового строя одновременно как со старинной демократической, так и с национальной традицией. Примечательно, что при всех различиях проектов Пестеля и Никиты Муравьева, в этом плане они прибегли к сходным решениям. Оба планировали перенос столицы государства в Нижний Новгород. Он считался особенно подходящим, потому что имеет более центральное положение в стране (в противовес Петербургу), расположен сразу на двух крупнейших речных артериях (чего недостает Москве) и стал точкой восстановления государственности в Смутное время. Однако, Пестель, в отличие от Муравьева, перенеся столицу в Нижний Новгород, решил переименовать его во Владимир в честь крестителя Руси, а исторический Владимир назвать Клязминым. Вполне показательный пример отношения Пестеля к истории России, носившего сугубо прикладной политико-символический характер. Для него важна была не сама история, не традиция как таковая, а возможность использовать ее для конструирования символической идентичности обновленной России.

Мудрено в этой связи решить, как точнее определить способ мышления Пестеля, как архаизирующий или, напротив, псевдо-архаизирующий, а на деле модернизирующий. Однако, модерным его назвать вряд ли возможно. Пестель в своих построениях был лишен чутья к вызревающим новым реалиям. Примером может служить его отношение к идее политических партий. Их существования в будущей России он вовсе не предполагал и не допускал.

На партии распространялся прописанный в «Русской Правде» запрет на «частные общества» («частные» – в смысле отдельные, а не кому-то принадлежащие). «Всякие частные общества, с постоянною целью учрежденные, должны быть совершенно запрещены – хоть открытые, хоть тайные – потому что первые бесполезны, а последние вредны. Первые потому бесполезны, что они таких только предметов касаться могут, которые входят в круг действия правительства и для которых уже правительство учреждено […]; вторые же потому вредны, что они таких только касаться могут предметов, которые не могут быть сделаны гласными, а таковые предметы не могут быть иначе признаны, как зловредными, ибо государственный порядок, в сей Русской Правде постановляемый, не только ничего доброго и полезного не принуждает скрывать, но даже напротив того, все средства дает к их введению и обнародованию законным порядком». В устах лидера тайного политического общества это звучит особенно выразительно. Само слово «партии» Пестель использовал в показаниях на следствии исключительно в контексте «партии и козни». Так, объясняя планы тайного общества, он говорил, что считал нужным заранее решить, за какой образ правления выступает общество, ибо «ежели сие не будет твердым образом постановлено и соглашено, то легко родиться могут партии и разные козни». То есть «партия» для него есть исключительно группировка с целью интриг. Мысль, что группироваться могут идейные единомышленники, сторонники сходных взглядов, Пестелю совершенно чужда. Он, очевидно, не допускал политической конкуренции, потому что в понимании Пестеля истина была одна. В этом он тоже очень архаичен. Еще один пример: провозгласив свободу книгопечатания, Павел Иванович сделал исключение для безнравственных и противных законам мнений, на которые эта свобода не распространялась. Нравственность для него была нормативна, однозначна, не допускала разных толкований и вариаций.

Поразительно анти-модерное мышление П.И. Пестеля особенно заметно в его рассуждениях о вопросах социально-экономических. Его план решения аграрного вопроса, столь много обсуждавшийся в историографии, исходил из того, что каждый гражданин России должен для своего пропитания получить земельный надел в той волости, к которой он приписан. Минимальный надел, достаточный для содержания семьи, должен быть гарантирован любому; те хозяева, кто пожелает надел большего размера, смогут купить дополнительную землю из числа земли частной, тогда как общественная земля продаже не подлежит. Именно для этого, по мысли Пестеля, все пахотные должны были поделены на две половины, одна останется в частном владении, другая же поступит в общественную (волостную) собственность с тем, чтобы из нее выделялись обязательные наделы гражданам. Волость таким образом становилась важнейшим элементом политико-экономического уклада, население регистрировалось по волостям, через волостное собрание реализовывалось избирательное право и проходило наделение землей. Размер волости определялся исходя из возможности собрать всех граждан на собрание, подобное античному народному собранию или новгородскому вечу. Значение волостей хорошо видно из предусмотренной Пестелем нормы, что поступающий в российское гражданство иностранец должен просить не гражданства вообще, а войти в одну из волостей с согласия прочих ее граждан, одновременно получая право на земельный надел. Планы разделения земель Пестель продумал не до конца, в разных разделах «Русской Правды» содержатся противоречащие друг другу положения на этот счет. Неясно, как он себе это представлял, что должно было стать с помещичьим землевладением, как могло происходить выделение наделов горожанам и т.д. Городское население Павел Иванович также предполагал разделить на волости, но вопрос о том, где взять для них земель, не прописал.

Как заметил еще В.И. Семевский, планы Пестеля не были окончательно продуманы, в тексте заметны противоречия и остается простор для предположений, как именно он собирался разрешать очевидные конкретные проблемы. М.В. Нечкина и другие исследователи советской школы старались доказать, что Пестель не просто хотел освобождения крестьян от крепостной зависимости и передачи им половины пахотных земель, но что мысль его развивалась в направлении ликвидации помещичьего землевладения и вообще дворянства как класса. Это, конечно, преувеличение. В тексте «Русской Правды» о помещичьем землевладении прямо ничего не говорится, и, если читать непредвзято, ясно, что Пестель вовсе не предполагал упразднения помещичьих владений, именно потому он никак это не оговорил. Из сохранившегося в бумагах Пестеля чернового листка под названием «Дележ земель» видно, что он планировал изъятие доли помещичьих земель в зависимости от размера владения, у крупных землевладельцев земли отторгалось больше, а для мелких помещиков предполагалась даже компенсация («Если у помещика имеется менее 5000 десятин земли, тогда ему дается за отбираемую для волости землю таковое же точно число десятин возмездной земли»).

В идее разделить земли на две половины, частную и общественную, историки справедливо усматривали заимствование античных правил землепользования, на что собственно прямо указал сам Пестель, или искали, как В.И. Семевский, аналогий с проектами времен французской революции и с практикой общинного перераспределения земель. Примечательно, что в тексте «Русской Правды» слово «община» не употреблено ни разу. Времена, когда именно в крестьянской общине стали искать зародыш будущего социалистического порядка, еще не наступили.

Для самого Пестеля идея разделения земель была излюбленной, или, как выразился В.Л. Давыдов, «фаворитной мыслью». Тем более удивительно, что Павел Иванович, снискавший у современников репутацию обладателя математического, логического ума, к тому же при его любви ссылаться на политэкономию, кажется, совсем не заботился расчетами ресурсов. Ни в «Русской Правде», ни в других дошедших до нас его текстах (включая показания на следствии) нет признаков, чтобы он беспокоился, хватит ли вообще в стране земель для наделения всех граждан, и как выделить наделы жителям городов, и откуда возьмутся средства для всех задуманных им преобразований. Он не написал главу о финансах и хозяйстве и невозможно гадать, как он представлял себе сведение доходов с расходами. Предложенная им идея банков в волостях больше напоминает подобие артельной кассы (вроде той, что имелась в полку у солдат), нежели нормальное кредитное учреждение. Банки, полагал декабрист, будут давать «воспомоществование» всякому гражданину и выделять средства «на первоначальное обзаведение своего хозяйства», а средства банков образуются вкладами граждан, причем основные вклады предполагались беспроцентными и, по-видимому, обязательными ежегодными взносами; к ним добавлялись страховые вклады, размер которых определялся стоимостью застрахованных предметов. Пестель питал уверенность, что в результате разделения земель цены на них вырастут, «а возвышение цены оных послужит поощрением к направлению капиталов на устройства мануфактур, фабрик, заводов и всякого рода изделий, на предприятие разных коммерческих оборотов и торговых действий». И, как он был уверен, реализация плана разделения земель приведет ко всеобщему изобилию.

Из «Русской Правды» желаемая Россия будущего рисуется как типичный руральный идеал, общество мелких сельских хозяев-землепашцев, прикрепленных к своим волостям. Тот факт, что Пестель не озаботился обсуждением, как наделить землей горожан, заставляет думать, что сами по себе города казались ему не вполне нормальным и желательным образованием и, как минимум, он не видел за ними большого будущего. Пестель никак не предвидел, что история пойдет по пути роста крупных городов как индустриальных центров. В «Русской Правде» он рассуждал о торговле, промышленности, образовании, но как будто бы не в плане развития городов. Что касается промышленности, то Пестель многократно повторял, что снятие сословных преград приведет к ее процветанию, но, как кажется, представлял ее себе на уровне самого примитивного кустарного, ремесленнического производства. Заводы казались ему адом, где трудиться пристало одним осужденным преступникам, поэтому «Русская Правда» предписывала «1) Всех крестьян, на заводах работающих, заменить людьми вольнонаемными или, что еще лучше, преступниками разного рода, распределяя их по соображению важности преступления и тягости работы. 2) Всех заводских крестьян обратить в первобытное земледельческое состояние […] Из политической экономии известно, что те только изделия полезны, которые заводимы быть могут без всяких насильственных или принудительных меропринятий и которые, следовательно, собственным своим избытком себя поддерживать могут. По сей причине одни вольнонаемные работники должны бы при всяких заводах быть употребляемы. Но поелику в числе заводов находятся такие, которые необходимы для блага государства, а другие, коих безрассудно бы было бросить после всех издержек, для них сделанных, то и дозволяется преступников на заводах употреблять, тем более что никакого не может быть лучшего дано предназначения людям, преступлениями потерявшим право на свободу, как занятия, к пользе государственной служащие».

Выраженные здесь представления Пестеля об экономике, промышленности удивительно примитивны. Желанное им общество будущего выглядит типичной архаизирующей утопией, мечтой о воображаемой сельской идиллии. Волости, как казалось декабристу, создадут «сильную связь» между своими членами, превратив их в подобие семьи, в прочное сообщество, «политическое семейство», «в котором каждый гражданин найдет не только безопасность, но и верное пристанище, не только охранение своей собственности, но и дарование необходимого для жития […] каждый будет видеть, что он в государстве находится для своего блага, что государство о благоденствии каждого помышляет, каждый будет чувствовать, что он подати платит и повинности несет для цели ему близкой и для собственного своего блага».

Павел Иванович Пестель не видел того будущего, которое реализовалось в действительности и достаточно быстро, с паровыми машинами, железными дорогами, капитализмом, крупной промышленностью, концентрацией населения в городах, развитием наук и техники. Да, тот уклад жизни, который он наблюдал, был еще очень традиционно-аграрным. Но пароход уже плавал между Петербургом и Кронштадтом, ростки индустриального будущего уже существовали. Пестель не придал им значения, а ведь, проживи он нормальный человеческий век, все это осуществилось бы у него на глазах. Его единомышленник и оппонент Никита Михайлович Муравьев, в конституционных своих проектах равно апеллировавший к античным и новгородской республикам, в сибирской ссылке обдумывал проекты железных дорог и каналов, могущих связать огромную Российскую империю. Вместе с тем, в иных отношениях текст Пестеля выглядит гораздо более тяжеловесным и архаичным, чем стоящая за ним политическая мысль декабриста. Он, в сущности, вовсе не собирался возрождать к жизни античную или древнерусскую республику во всей полноте, отсылки к ним служили лишь символической декларацией, демонстрацией исторической преемственности. Он думал о новом социальном укладе, где не будет сословных перегородок, о реальном равенстве и справедливости. Не случайно один из первых исследователей его мысли В.И. Семевский задался вопросом, не мог ли Пестель читать сочинения ранних социалистов – Фурье, Сен-Симона, Оуэна, что в контексте идей Пестеля не казалось ему невероятным. Впрочем, от социалистов Пестеля отличала ярко выраженная позиция государственника.

Располагая идеи на шкале наших представлений о прогрессе, модернизации и архаике, мы не можем записать Пестеля-мыслителя в прогрессисты. Его идеи очевидно были реакцией на меняющийся мир, на зарождавшуюся модерность. Однако реакцией вряд ли положительной. А отсюда рождается более общий вопрос, касающийся всей истории русского революционного движения: в какой мере его участники нетерпеливо торопили прогресс, модернизацию и то, что мы именуем капиталистическим укладом, а в какой – напротив, их бунт на самом деле был бунтом против этих перемен?

В сокращении. Полностью будет опубликовано в альманахе: Русский Сборник. Т. XXXIII.