Идея прогресса в российской освободительной традиции XIX века / Фёдор Гайда

Идея прогресса – сперва в виде «прогресса разума», а потом «общественного» и «исторического прогресса» – оформилась на Западе в конце XVIII – первой четверти XIX вв. Прогрессистские идеологии (либерализм, социализм, анархизм) родились из огня Великой Французской революции. Российская общественная мысль развивалась в тесной связи с западной и активно усваивала ее концепции. Однако неизбежной была и своя специфика. В этой связи значимым являются особенности отношения к идее прогресса. Ниже будут рассмотрены представления о прогрессе в той традиции, которую в конечном счете наименовали освободительной.

Первым русским мыслителем, для которого подобная идея оказалась по-настоящему важной, стал П.Я. Чаадаев. Однако он понимал «прогресс» в духовном смысле. В человеческой истории прогресс становился возможен благодаря Откровению Ветхого и в особенности Нового Завета. Если Средневековье мыслитель считал замечательной и светлой эпохой европейского единства и прогресса, то Ренессанс – языческой реакцией. Реформация раскалывала христианский мир, что для Чаадаева никакого оправдания не имело. Мыслитель отрицал «нелепую и безбожную» философию Просвещения, а Французская революция и вовсе представлялась ему вселенской катастрофой. Иными словами, Европа имела возможность истинного христианского прогресса, но отнюдь не всегда двигалась по этом пути. Взгляд Чаадаева в данном случае оказался близок представлениям А. Сен-Симона о «новом христианстве», работами этого философа Петр Яковлевич интересовался в начале 1830-х гг.

После французской революции 1830 г. многое в представлении Чаадаева о современной ему Европе поменялось. 18 сентября 1831 г. он писал А.С. Пушкину: «Еще недавно, с год тому назад, мир жил в полном спокойствии за свое настоящее и будущее и в молчании проверял свое прошлое, поучаясь на нем. Ум возрождался в мире, человеческая мысль обновлялась, мнения сглаживались, страсть была подавлена, гнев не находил себе пищи, тщеславие находило себе удовлетворение в прекрасных трудах; все людские потребности ограничивались мало-помалу кругом умственной деятельности, и все интересы людей сводились мало-помалу к единственному интересу прогресса вселенского разума. Во мне это было верой, легковерием бесконечным. В этом счастливом покое мира, в этом будущем я находил мой покой, мое будущее. И вдруг нагрянула глупость человека, <...> и мир, безопасность, будущее, – все сразу обратилось в ничто. <...> У меня навертываются слезы на глазах, когда я вижу это необъятное злополучие старого, моего старого общества».

В 1832 г. Чаадаев от имени И.В. Киреевского сочинил записку начальнику III Отделения гр. А.Х. Бенкендорфу, в которой наметил целую программу развития России. Полностью отрицая «революционное начало как начало разрушения и крови», философ предполагал необходимым, во-первых, пробуждение религиозного чувства, которое, по мысли Чаадаева, лежало в основании европейской образовательной системы. После этого предстояло создать ее в России: «Прежде всего, нам следует приложить все старания к тому, чтобы приобрести серьезное и основательное классическое образование; образование, позаимствованное не из внешних сторон той цивилизации, которую мы находим в настоящее время в Европе, а скорее от той, которая ей предшествовала и которая произвела все, что есть истинно хорошего в теперешней цивилизации». Иными словами, Чаадаев указывал на иезуитские коллегиумы, которые в XVI-XVIII вв. давали лучшее в Европе образование. Это, в свою очередь, позволило бы приступить к отмене крепостного права: «во имя дальнейшего прогресса у нас, и в особенности прогресса морального».

Когда министром народного просвещения стал С.С. Уваров, Чаадаев решился написать письмо на имя императора Николая I с просьбой быть причисленным к этому ведомству: «Я полагаю, что на учебное дело в России может быть установлен совершенно особый взгляд, что возможно дать ему национальную основу, в корне расходящуюся с той, на которой оно зиждется в остальной Европе, ибо Россия развивалась во всех отношениях иначе, и ей выпало на долю особое предназначение в этом мире. Мне кажется, что нам необходимо обособиться в наших взглядах на науку не менее, чем в наших политических воззрениях, и русский народ, великий и мощный, должен, думается мне, вовсе не подчиняться воздействию других народов, но со своей стороны воздействовать на них». Из этого вытекало представление о необходимости сохранения в России самодержавия: «Я глубоко убежден, что какой-либо прогресс возможен для нас лишь при условии совершенного подчинения чувств и взглядов подданных чувствам и взглядам Монарха». Не получив дозволения, Чаадаев вскоре, в 1836 г., попытался возбудить дискуссию о судьбах России и мира, что для мыслителя имело весьма печальные последствия. При этом в черновике ответа Чаадаеву А.С. Пушкин отметил: «Правительство все еще единственный европеец в России».

Иными словами, если Чаадаев и вписывался в прогрессистское направление, то в очень своеобразном смысле. Другим было представление о «прогрессе» в кружке западников. Душа кружка Т.Н. Грановский, почитатель идеи прогресса по Г.В.Ф. Гегелю, в частных разговорах делился своим взглядом на революционный лозунг «Свобода. Равенство. Братство»: «Достигнуть этого не легко. После долгой борьбы французы получили наконец свободу; теперь они стремятся к равенству, а когда упрочатся свобода и равенство, явится и братство. Таков высший идеал человечества». Грановский рассматривал революции как историческую неизбежность, но не был их поклонником и не считал единственным инструментом прогресса. Напротив, радикальное крыло западников склонилось именно к этому. Еще в 1841 г. в письме В.П. Боткину Белинский (а именно он ввел в русский язык слово «прогресс») признавался: «Я начинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечем истребил бы остальную». Но эмоциональная гиперболизация тут была очевидна. В знаменитом письме Н.В. Гоголю (1847 г.) Белинский выступал как вполне умеренный либерал, рассчитывавший на реформы: «Россия видит своё спасение <...> в успехах цивилизации, просвещения, гуманности».

Настоящими революционерами выступили М.А. Бакунин и А.И. Герцен. В 1830-е гг. отставной прапорщик Бакунин проповедовал мистическую концепцию прогресса по Ф.В.Й. Шеллингу: «Жизнь человека подобно жизни человечества представляет последовательное и прогрессивное развитие всех чувств и всех идей. Это — вечное стремление части к целому. <...> Это – последовательный и прогрессивный процесс победы Бога над материею». Затем философии Шеллинга и Гегеля были последовательно отвергнуты ради того, чтобы в 1842 г. (уже в эмиграции) на место Бога поставить самого себя. Это и стало основанием бакунинского анархизма, ради устроения человеческого братства отвергавшего собственность, государство, семью и религию. В отличие от бакунинского, герценовский радикализм закончился разочарованием в западных революциях и появлением идеи «русского социализма». Крестьянская община была объявлена наиболее прогрессивной силой современности: «Разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями западного социализма». Так было положено начало народнической идеологии.

Основной пафос народничества был связан с нравственным отрицанием капитализма. Один из наиболее авторитетных народнических публицистов Н.К. Михайловский полагал, что под знаменем либерализма система капиталистического производства отчуждала духовные и жизненные силы человека. Перспективы развития современной ему капиталистической Европы Михайловский, в целом, оценивал в пессимистическом ключе. Славянофил А.И. Кошелев объяснял причины популярности социализма у русских: «В социализме и коммунизме содержится яркий протест против того, что имущества распределены теперь, особенно в Западной Европе, самым несправедливым, даже уродливым образом; что законы до последних времен составлялись исключительно меньшинством, захватившим власть в свою пользу и в ущерб большинства; и что последнее считалось существующим как бы на службу и в угоду первого. Этот протест едва ли не всего более придавал силы и значения этим разрушительным учениям». Подобная особенность была, согласно Кошелеву, связана с неверным усвоением христианских идей: «Социализм и коммунизм в этом отношении особенно замечательны: в своих первоначальных основах они как будто согласны с тем, чему учил нас Спаситель, – безграничной любви к ближнему, раздаче своего имущества нуждающимся и общности между людьми земных богатств. Социалисты-коммунисты приняли это учение, но только навыворот: они проповедуют не раздачу своего имущества нуждающимся, а отнятие его у имущих; не добровольное соединение его в общее пользование, а насильственное его присваивание общиной».

Христианские мотивы в русском социализме просматривались вполне определенно. Г.И. Успенский в сборнике статей «Власть земли» (1882) говорил о необходимости следования путем «народной интеллигенции»: «Ее был тип Божия угодника. Но это не тот угодник, который, угождая Богу, заберется в дебрь или взлезет на столб и стоит на нем тридцать лет. Нет, наш народный угодник хоть и отказывается от мирских забот, но живет только для мира. <…> В русской народной массе всегда был интеллигентный человек. Он, вооруженный христианскою идеей, шел безбоязненно в массу народа, которая жила звериным обычаем». Мысль Успенского в 1889 г. была активно поддержана Н.К. Михайловским, который возлагал на интеллигенцию обязанность служить общественной правде: «В старину это делали святые угодники. <…> Ныне эта высокая обязанность лежит на интеллигенции, ибо и святые угодники были интеллигенцией своего времени. Мы должны их взять за образец для своей деятельности».    

Радикальные либералы смещали акцент на политические изменения. В 1879 г. земец И.И. Петрункевич (будущая «совесть кадетской партии») написал записку «Ближайшие задачи земства»: в ней выражалась надежда на то, что «все силы русского народа дружно соединятся, чтобы завоевать себе свободу, и тогда обновленная Россия по праву займет место среди цивилизованных народов». Правильный путь народу могли указать лишь передовые люди страны, поэтому Петрункевич предлагал поменять состав земств, выдвинуть демократическую программу, получить поддержку народа и в результате добиться созыва Учредительного собрания. Петрункевич пытался вести переговоры с народниками о создании единого политического фронта против самодержавия. Михайловский отказал ему в сотрудничестве уже на том основании, что Петрункевич не поддержал идею включения в конституцию пункта о передаче всей земли крестьянам, хотя и предлагал вынести вопрос на решение Учредительного собрания.

Однако многие члены будущей кадетской партии вышли из народнической среды. Во второй половине 1880-х гг. кн. Д.И. Шаховской сформулировал концепцию либерального социализма, положенную позднее в основание партийной программы. Оставаясь сторонником идей гр. Л.Н. Толстого и Г.И. Успенского, князь-земец попытался совместить свои прежние взгляды с требованиями права и законности. В частном письме Шаховской признавался: «Либерализм касается правовых отношений, и нет либеральной религии, философии, нравственности. И потому либерализм оставляет меня свободным во всем этом и не стесняет моей нравственности – поэтому все мои нравственные стремления вполне сохраняются, но только осложняются определенными стремлениями и к известным правовым отношениям. <…> Таким образом, либеральную программу я принимаю вполне, но она моих социальных, нравственных и религиозных взглядов не определяет и, следовательно, не изменяет».

Политические свободы мыслились как основание для создания справедливого общества. Либерализм рассматривался как ступень к социализму. Шаховской писал: «С постановкой вопроса о социализме, как преодолении либерализма, я согласен вполне и даже не считаю нужным посвящать силы на доказательство этого. <…> И я, и все мы, конечно, социалисты по моему твердому убеждению. Я даже не могу себе представить, как мыслящий искренний человек из нас не был бы социалистом». Идеал по-прежнему был коллективистским: «Жизнь отдельной личности не имеет настоящего смысла. Только жизнь в человечестве имеет смысл, и всякий должен постоянно чувствовать себя частицей этого человечества и руководствоваться его интересами. <…> Жизнь людей только и может быть полной и счастливой при общинном строе». Однако это, по мысли Шаховского, либерализму не противоречило: «Вполне народными деятелями мы, разумеется, и можем сделаться только как социалисты. Но пока не разовьется личность, никакая вообще деятельность невозможна, возможны только стихийные движения». Развитие личности было необходимо для общественного прогресса, следовательно, делался вывод: «Истинный либерализм и истинный социализм не противоречат, а дополняют друг друга».   

Сложнее было с экономической программой. Князь отрицал индивидуализм и капитализм. Он выступал против банковского процента. Шаховской отмечал: «По-моему, деньги являются такими же средствами порабощения, как прямое насилие над личностью, политический абсолютизм и капитализм в промышленности». Однако Россия имела определенный иммунитет против капитализма: «Общинным инстинктам русского народа я придаю значение громадное».  Социализм по Шаховскому предполагал право пользования «продуктами только своего собственного труда» при господстве общей собственности. 

Таким образом, можно говорить о том, что радикальные (освободительные) концепции прогресса в России и российской эмиграции первоначально имели анархический или социалистический характер. Речь шла о нравственном протесте против капитализма. Этот же пафос оказался характерен для радикального либерализма XIX в. При этом, говоря о социализме, общественные деятели апеллировали именно к традиционным устоям крестьянской жизни.

Полный текст будет опубликован в историческом альманахе: Русский Сборник. Т. ХХХIII. М., 2026.