Итоги русского социал-либерализма к 1917 году. Тезисы / М.А. Колеров

Социал-либерализм как программа — это соединение требований политической и экономической свободы и социальной справедливости, массовой частной собственности, активности государства, свободного от олигархии и диктатуры, социальное государство между социализмом и капитализмом, присвоение ценностей либерализма социализмом и наоборот. В политической, практической социальной философии новейшего времени историю социал-либерализма принято вести с германской социальной политики 1870-х годов, соединившей либерализм капитализма и его либеральную свободу с политикой социальной справедливости, дающей старт государственному социализму… Но идейные источники русского социал-либерализма иные — это «возрождение естественного права» в трудах либерала Новгородцева, наследие Соловьёва, «критический марксизм», «идеалистическое направление» в русском освободительном движении.

Рано достигнув апогея в восходящей к «Оправданию добра» (1897) Соловьёва формуле Новгородцева о «праве на достойное человеческое существование», русский социал-либерализм реализовал себя в доктрине конституционно-демократической партии, программах университетских общественных наук, рецепции образцовых для России немецкого наследия практической философии и социал-демократического ревизионизма. Критический марксист Кистяковский прямо указывал: «Соловьев считает, что одно из условий, «при которых общественные отношения в области материального труда становятся нравственными», заключается в том, чтобы «каждому были обеспечены материальные средства к достойному существованию и развитию»…» Но верно отмечает исследовательница русской мысли Елена Прибыткова: «сам Соловьёв вряд ли разделил бы воззрения Кистяковского… что идея права на достойное существование предполагает в конечном счёте обобществление имущества и переход к социалистическому строю». Но ученик Н.О. Лосского С.А. Левицкий обнажил важное: «Если не считать Чаадаева, Владимир Соловьев был первым русским мыслителем, показавшим, что можно сочетать преданность христианской идее с социальным западничеством». То есть социализмом.

Новгородцев писал: в прошлом «в определениях естественного права обыкновенно находили для себя место идеальные стремления и прогрессивные начала, которые не получали доступа в положительное право и существующий строй». Это должно было объяснить тесную связь «естественного права» с борьбой за политическое освобождение. Новгородцев в своей энциклопедической статье 1898 года внятно (вслед за Р. Штаммлером 1896 года) разъяснил соотношение нормативной и исторической природы этого права: «центр естественно-правовой доктрины заключался вовсе не в ее взгляде на происхождение права, а в вопросе о возможности нравственного суда над правом. ... Естественное право само создаётся из закономерного процесса истории, развивается вместе с этим процессом и во всяком случае представляет собою не настоящее право, а только идеальное построение будущего и критическую оценку существующего права. (…) Естественное право, понятое таким образом, представляет собою постоянно развивающееся идеальное сознание о праве, возникающее из жизненных потребностей и содействующее их дальнейшему росту». Современная исследовательница Елизавета Фролова верно обратила внимание, что здесь «естественное право» является для Новгородцева проектом должного, что оно для него — нравственность, но без справедливости, то есть без социализма.

Германский марксист-неокантианец Рудольф Штаммлер был известен в России того времени, прежде всего, тем, что его труд «Хозяйство и право с точки зрения материалистического понимания истории» (1896) стоял в центре марксистской полемики Струве и Булгакова 1896–1897 гг. Актуализируя «естественное право», Штаммлер радикально отрывал текущий социализм от материалистической ортодоксии и открывал ему пространства политического идеализма. Он писал: «идея социального регулирования прежде всего независима от его конкретного осуществления. Отсюда легко придти к мысли самоё возможность лучшего порядка вещей выразить в виде системы. Так возникает проблема естественного права. (…) Всё так называемое естественное право было лишь простым проявлением стремления создать, на основании общезначимого объективного познания, правовые нормы, как они по справедливости должны быть и как в критическом освещении они должны служить руководящим прообразом для законодателя, творящего положительное право».

Переводчик труда Штаммлера на русский язык, его современник, марксист Иосиф Давыдов предпослал переводу предисловие, которое обнажило главный политический пафос русского социалистического идеализма («идеалистического направления в освободительном движении») — его крайний революционный радикализм, противостоящий оппортунизму, мещанству, позитивизму. Он писал: «Нет и не может быть никакой высшей инстанции над моральным самосознанием человека, к которой мы мог ли бы и должны были бы апеллировать, когда идея должного, идеал приходит в конфликт с «сущим»: моральное самосознание человека, автономно признаваемый им моральный закон и есть эта высшая инстанция, высшая вершительница всяких сомнений, колебаний, конфликтов». Это значит, что не только из проповеди Новгородцева, но и из исканий марксистов («экономических материалистов») вытекали для русской публики новое издание «естественного права» и его политический идеализм, стоящие на прямом пути к социал-либерализму.

В лекции 1902 года «О задачах современной философии права» Новгородцев (на фоне господствовавших материализма и позитивизма) нашёл природу автономии идей в самой нравственности и утверждал «необходимость понять и обосновать нравственную проблему, как самостоятельную и независимую от всяких исторических и социологических предпосылок»: «опору в самом факте нравственного сознания, которое возвышает свой голос над несовершенной действительностью. (…) В применении к праву задачу выяснения этих идеальных начал правообразования давно уже выполняла школа естественного права, стоявшая в неразрывной связи с моральной философией».

В том же 1902 году русский марксист Франк записывал в дневнике: «Весь социализм есть лишь отголосок «естественного права» и «братства, равенства и свободы» XVIII века. Вся наша философия питается объедками с умственного стола Канта… (…) Где смелые созидатели великих философских систем? Где наши Руссо, Вольтеры, Канты, Фихте?». Франк стал одним из них. Связь неокантианства с марксизмом и социал-демократией в России не стала столь обыденной, как в Германии и коснулась лишь десятка интеллектуалов, но компетентный русский социал-демократ Леонид Габрилович писал об этом как о принципиальном факте в 1904 году: «С тех пор, как профессор Штаммлер свел на очную ставку критицизм и теорию Маркса, невозможно быть марксистским писателем, не обзаведясь своей философией, хотя бы для домашнего обихода».

В образцовой для русского социализма Германии этот «обиход» был ярче всего явлен в практике социальной политики и катедер-марксизма, тесно связанных с властью Бисмарка, фихтеанской социал-демократией Лассаля, неокантианскими поисками марксистов СДПГ, апелляцией позднего Энгельса к немецкой идеалистической философии Канта, Гегеля, Фихте как к одному из источников марксизма. В России это положение Энгельса рекламировал Струве в статье о Марксе в словаре Брокгауза и Ефрона в 1896 году, а в 1913 году популяризовал Ленин в статье о «трёх источниках и трёх составных частях марксизма», умалчивая о своих вдохновениях из общедоступного словаря.

В этой перспективе иначе выглядит известный манифест Эрна 1914 года «От Канта к Круппу», утверждающий прямую связь между германским милитаризмом и немецкой философией, в которой Новгородцев, несмотря на неокантианскую моду в СДПГ, видел именно Канта вдохновителем либерализма. Так Эрн рисовал именно историю перерождения либерализма в милитаризм и выступал против гегельянства в марксистской ортодоксии и неокантианских добавок к марксизму — в пользу собственного соловьёвски оснащённого христианского коммунизма.

Программа Фихте — национальное возрождение, социализм, протекционизм и проект «социализма в одной стране» — стала подлинной соучастницей формирования того русского социализма, что был прямо связан с «естественным правом». Об этом говорил Булгаков в своих лекциях 1908-1910 годов «История социальных учений в XIX в.»: «Фихте устанавливает то, что в настоящее время можно назвать правом на труд… «Каждый должен иметь необходимое, — говорит он, — это есть неотчуждаемое человеческое право». (…) План организации экономического быта и борьбы с бедностью при посредстве государственной власти, идею социалистического государства, Фихте подвергнул специальной разработке и изложил в сочинении, озаглавленном «Замкнутое торговое государство» (…) фихтевский социализм или то, что можно назвать и что обыкновенно называют у Фихте социализмом, есть в действительности производный вывод из его общего учения о государстве, основанного в свою очередь на естественном праве. (…) в речах, сказанных к немецкому народу… Фихте невольно напрашивается на сравнение в истории нашей русской мысли с мыслителями, тоже подчёркивающими в своей философии национальную идею, именно со славянофилами, затем Достоевским и Соловьёвым, причем он ближе даже Достоевскому, нежели Соловьеву. (…) И в области социальной мысли, в области социализма, Кант и Фихте не только продолжают играть видную роль, но и влияние их на наших глазах становится всё больше и больше».

Новгородцев стал центральной фигурой доктрины русского социал-либерализма. В 1911 году он начал по главам публиковать свой труд «Об общественном идеале» — и закончил его ровно посреди 1917 года. Откликаясь на эти публикации, Кистяковский в своём труде 1916 года подвёл итоги своего отличия от Новгородцева с точки зрения социалистически понимаемого им социал-либерализма: «в государстве будущего каждому будет обеспечено достойное человеческое существование не в силу социального милосердия, приводящего к организации, аналогичной современному призрению бедных, а в силу присущих каждой личности прав человека и гражданина. (…) Организованность и устранение анархии в общественном хозяйстве будут достигнуты в государстве будущего путем тех же правовых приемов, путем которых достигаются организованность и устранение анархии в правовой и политической жизни в государстве правовом. (…) Расширение это произойдет не только в сфере чисто политических и государственных отношений, но и будет заключаться, что особенно важно, в распространении тех же принципов на область хозяйственных отношений, которые в правовом государстве подчинены лишь нормам гражданского права. На основании всего изложенного мы должны признать, что между со временным правовым государством и тем государством, которое осуществит социальную справедливость, нет принципиальной и качественной разницы, а есть только разница в количестве и степени. Современное правовое государство на заре своего возникновения на Европейском континенте в эпоху великой французской революции пыталось определённо включить в число своих задач обеспечение каждому своему гражданину достойного человеческого существования». Однако Новгородцев проигнорировал эти соображения и его труд «Об общественном идеале», демонстративно зарифмованный с «Об общественном договоре» Руссо, парадоксально отсекал социал-либеральную перспективу от социализма, фактически уподобляя этот социализм разновидности коммунизма и игнорируя давний мировой опыт «социальной политики» и марксистского ревизионизма — и тем самым заставлял предполагать, что сам Новгородцев видел возможности достойного человеческого существования вне государственной социальной политики, полагаясь на либеральную капиталистическую благотворительность.

В предисловии к первому изданию своего «Об общественном идеале» (от 16 июля 1917) Новгородцев писал буквально посреди социал-либеральной практики правящего уже социалистического Временного правительства, остро предчувствуя главную повестку уже фактически начавшейся Гражданской войны — повестку о диктатуре: «Крушение веры в совершенное правовое государство есть только крушение утопии... Но крушение утопий социализма и анархизма нисколько не колеблет тех жизненных начал, которые, бесспорно, заключаются в этих учениях (…) оба эти учения представляют величайшее предостережение для правового государства и не иначе могут быть им преодолены, как путем усвоения их жизненной правды». Но на деле европейская практика социальной политики требовала уже не признания, а практического применения. Революции 1917 года в России уничтожили саму возможность для социал-либерализма как компромисса между социализмом и либерализмом. Опыт Первой мировой войны установил приоритет «государственного социализма» в экономике и диктатуры в политике. Все идейно-политические силы России требовали авторитарной сильной власти и прямого государственного регулирования экономической жизни. А практической нормой Запада стали социал-либерализм, государственный социализм, гигантская роль корпораций и никто уже не мог политически безнаказанно отрицать на практике социальную политику ради утверждения социал-дарвинизма.

Глава пропаганды белого Верховного правителя России Колчака, уже вставший на путь де-факто признания власти большевиков, Устрялов в 1919 году отдельно вынес на первую полосу своей газеты в Омске цитату из Новгородцева, сенсационно противостоявшую всей его предыдущей программе, но весьма близкую к сути социал-либерализма: «Революцию надо преодолеть, взяв у нее ее достижимые цели и сломив ее утопизм, демагогию, бунтарство и анархию — непреклонной силой власти». Но антикоммунизм Новгородцева, распространяемый им на социализм, не отличал управляемую практику социализма от агрессивной утопии коммунизма. Всё это оставило главный пафос Новгородцева в глубоком риторическом прошлом.

С тех пор социал-либерализм стал одной из основ официальной мировой социальной политики. Международная Организация Труда ООН в 1962 году определила социальную политику и цели человеческого развития совершенно в категориях достойного человеческого существования: «Экономическое развитие должно служить основой социального прогресса». Для этого нужны меры «содействия прогрессу в таких областях, как здравоохранение, жилищное строительство, обеспечение продовольствием, образование, забота о благосостоянии детей, положение женщин, условия труда, вознаграждение наёмных рабочих и независимых производителей, защита прав трудящихся-мигрантов, социальное обеспечение, общественные службы и производство вообще. (…) При установлении прожиточного минимума принимаются во внимание такие основные потребности семей трудящихся, как продукты питания и их калорийность, жилище, одежда, медицинское обслуживание и образование». Если это практический социализм, то пусть это и будет формой социализма, но это — во всяком случае — отнюдь не достижение старого либерализма, а его, как минимум, развитие и преодоление. Перед лицом этих принципов – альтернативные им либертарианство, социал-дарвинизм и «шоковая терапия» - обычное варварство, даже оснащённое благотворительностью.