Высылка интеллигенции из Советской России в 1922 году. Контекст и миф / М.А. Колеров

«Философский пароход» - 100 лет в океане истории: новые факты, образы, рефлексия: Сборник докладов конференции. Санкт-Петербург, 17-18 ноября 2022 г. М., 2023.

Перед нами – яркий образец того, как идейная и политическая история, история государства и интеллигенции России сталкиваются в одной символической точке исследовательских усилий. И как это соотносится с попытками мифотворчества. И о чём эти попытки мифотворчества заставляют вспомнить и знать. Особенно потому, что среди высланных в 1922 году – первые имена русской философии ХХ века: Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, С.Л. Франк, Н.О. Лосский и И.А. Ильин. И поэтому знать и сообщать о них нечто новое и небанальное в этом давно и хорошо изученном вопросе исследователь просто обязан.

Контекст высылки 1922 года азбучно известен: это усилия Советской власти 1919-1922 гг. по использованию лояльной интеллигенции в интересах легитимации большевистской диктатуры вне и внутри страны, включая реформу прежде независимой высшей школы, сборник «Смена Вех» (1921) и кампания по его продвижению в эмиграции и России, начало операции ГПУ по управлению возникшим в эмиграции движением евразийцев (1921), в России общественный Комитет (ПОМГОЛ) по борьбе с голодом и его роспуск (1921), и особенно в 1922 году - изъятие церковных ценностей РПЦ и арест патриарха Тихона, судебный процесс на социалистами-революционерами в Москве 8 июня – 7 августа 1922 года. Если в целом понятно, как именно даже кратковременный ПОМГОЛ помог большевикам, поставив в центр внимания уставшего и обедневшего от мировой войны Запада вместо большевистской России – Россию обнищавшую и голодающую («не в последнюю очередь с помощью такого оружия, как голод, советское правительство сумело прорвать дипломатическую изоляцию. Результатом этой катастрофы и этой кампании было также приглашение на всемирную экономическую конференцию в Генуе весной 1922 г., на периферии которой был заключен договор в Рапалло между Германским рейхом и Советской Россией, обеспечивший окончательный провал конференции»), то отсутствие внятного политического результата высылки 1922 года требует особого внимания к контексту.

Первые публичные сведения об охватившем Советскую Россию масштабном и истребительном голоде 1921 года были произнесены на VII Всероссийском съезде по сельскохозяйственному делу, 18 июня 1921 г., экономистом-аграрником А.А. Рыбниковым и кооператором М.И. Куховаренко. Известный политический деятель, внепартийный социал-демократ С.Н. Прокопович немедленно предложил поставить вопрос о голоде перед правительством РСФСР. Его жена, известная социалистическая публицистка Е.Д. Кускова обратилась к М. Горькому за помощью в поиске контактов с высшими большевистскими властями. 29 июня 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) одобрило предложение Горького о создании Комитета помощи голодающим. 3 июля о готовящемся создании сообщила газета «Известия». 15 июля он был учреждён решением Политбюро. 16 июля оно решило ввести в руководство Комитета одного из лидеров большевиков Л.Б. Каменева. Декрет о Всероссийском комитете помощи голодающим (ПОМГОЛ) был издан ВЦИК РСФСР 21 июля: с правом отношений с центральными и местными властями, организации отделений за границей и командировании туда своих представителей, председатель Л.Б. Каменев. Большевики решили использовать ПОМГОЛ для установления отношений с враждебным Западом. 27 августа 1921 г. все члены ПОМГОЛа были арестованы, а сам он решением ВЦИК – распущен.

Положение о Государственном политическом управление, утверждённое Политбюро ЦК РКП(б) уже 9 марта 1922 г., задолго до известной инициативы Ленина о высылке интеллигенции выработало санкцию: «высылка из пределов РСФСР неблагонадёжных граждан». И потому эта высылка интеллигентов, вероятно, была лишь первым опытом применения этой нормы, которая, однако, стала последним таким опытом.

Сама же историческая и практическая перспектива высылки 1922 года представляется более всего зависящей от раскола власти и взаимоистребительной внутренней политической борьбы в СССР в высшем эшелоне правящих большевиков, когда их вождь Ленин уже терминально заболел и вышел из борьбы и управления. Именно взаимная борьба за высшую власть Троцкого и Сталина при соучастии Каменева и Зиновьева сделали главным её «хором» и соучастником уже не наёмных советских специалистов интеллигентского происхождения, как то формулировал ещё весной 1922 года Ленин, а уже саму коммунистическую партию, расколотую на оппозиции, платформы, кланы, республики – в их административной борьбе с правительственными ведомствами, трестами и ВЧК-ГПУ. Весьма примечательно, что противники Сталина в этой борьбе долго и неизменно уличали его в том, что именно он воспитал политические проекты «Смены Вех» и национал-большевизма.

Радикальный удар по мифологии высылки 1922 года наносит обращение к давно опубликованным, но, кажется, так и не прочитанным, документам – не прочитанным просто потому, что они очень плохо укладываются в мифологическую канву о якобы радикальном отвержении советского коммунизма высланными и якобы радикальном противодействии ему.

Самое главное состояло в том, что историческая аналогия в сознании равно правящих большевиков и небольшевистской интеллигенции между голодом 1921 года и голодом 1891 года (когда власть «обратилась за помощью к» (на деле лишь разрешила помочь) оппозиционной интеллигенции), который собственно и политически воспитал их общественное поколение, была консенсуальной в голодном 1921 году и потому не могла не наложить свою тень на ситуацию 1922 года – а именно опасность того, что на фоне слабости власти консолидируется антивластная оппозиция. Но 1922 год не создал ей единой платформы, а новая экономическая политика большевиков (НЭП) отразилась в её случае лишь на свободе малотиражного интеллигентского книгоиздания, которое в принципе технически не могло иметь массовой аудитории. На этом внутриполитическом фоне и перед лицом того, что, как минимум, более чем значительная часть высланных из РСФСР в 1922 году интеллигентов не представляла реальной угрозы, высылаемые интеллигенты не могли скрыть удивления.

Это удивление от неадекватности массовой высылки интеллигентов, не адекватной своим общественным звучанием их реальному влиянию на страну или их реальной угрозе власти большевиков породило ряд в целом умозрительных толкований: либо как временной меры, либо как повторения прецедента 1891 года, либо как повода для интеллигентской мании величия и нарциссизма.

Составительница (ответственный редактор) рецензируемого сборника статей профессор, доктор исторических наук, кандидат филологических наук Ю.З. Кантор – признанная исследовательница истории СССР и медиа-деятель. Поэтому не стоит обращать особого внимания на демонстративно разноуровневые статусы авторов этого сборника – от студентов до профессоров. Ответственность Ю.З. Кантор (и объявленного редактора книги Ю.И. Мошник) делает это различение сугубо техническим. Именно она представила географически весьма широкую картину отечественной науки, включив в свой сборник исследователей (в порядке их списка из Сведений об авторах) из Москвы, Санкт-Петербурга, Кирова, Орла, Томска, Выборга и Перми. Считать, что уважаемая Ю.З. Кантор выступила лишь автоматическим стенографом научной конференции, я не могу. Равно как не могу считать номинальной роль Санкт-Петербургского Института истории РАН и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), под эгидой которых вышел сборник в авторитетном издательстве РОССПЭН. Они тоже несут и обязаны нести публичную ответственность за результат. Не только же для галочки в бумажных отчётах сделаны эти упоминания. Это на деле - солидарная, личная и институциональная, осознанная, рациональная демонстрация современного состояния науки по названной теме и компетентный читатель обязан отнестись к ней совершенно серьёзно, не прячась за формальное участие авторов в конференции, которую якобы автоматически зафиксировал названный сборник.

Ниже я даю отчёт о каждом тексте, включённом Ю.З. Кантор в сборник, оценивая его с точки зрения его соответствия поставленной ею задаче. Но сначала уточню, как именно она формулирует эту задачу в своём предисловии «От редактора». Она пишет, что для России высылка некоммунистической интеллигенции в 1922 году «повлекла за собой раскол её интеллектуальной мысли на две части» (С. 5). То есть Ю.З. Кантор считает, что русскую интеллектуальную мысль к 1922 году «раскололи» отнюдь не вся история антимонархического и преобладающе социалистического Освободительного движения ещё с середины XIX века, не Февральская и не Октябрьская революции 1917 года, не разгон Учредительного собрания, не Гражданская война 1917-1920 годов, не массовая эмиграция сотен тысяч представителей культурного класса в ходе и после этой войны, а высылка из Советской России приблизительно 200 человек (о структуре этого числа – ниже) из страны – против тех примерно всего 2.000.000 эмигрантов из России, что уже находились за границей. Ю.З. Кантор продолжает: «Высылка виднейших представителей интеллектуальной элиты стала сигналом для тех, кого пока не трогали, но кто взвешивал – оставаться или уезжать, колебался. Это очень важный момент для понимания атмосферы 1922 г.» (С. 5). На мой взгляд, для понимания корректности этого риторического резюме гораздо важнее задаться практическим вопросом: сколько человек на самом деле, после «взвешивания» смогли уехать из СССР после 1922 года или позже, находясь в официальной советской зарубежной командировке, стать «невозвращенцами»? Десять? Двадцать? Тридцать человек? Сколько из них даже технически имели возможность и свободу просто взять и уехать из Советской России (а не пересечь тайно на свой страх и риск её границу), если это не мог свободно сделать даже такой великий сторонник и деятель Советской власти этого времени, прямо и лично связанный с Лениным, как Максим Горький? То есть кричаще непропорциональный «раскол» интеллигенции на сотни тысяч, эмигрировавших и стольких же оставшихся в Советской России, и 200 высланных – становится ещё более непропорциональным «расколом»: на десятки «невозвращенцев» и остальные 99,9% русских советских интеллигентов. Если это на самом деле раскол. И вот наконец принципиальное резюме составителя: «Высылка стала видимой частью русского исхода в результате Гражданской войны, расколовшей российский социум» (С. 6). То есть Ю.З. Кантор считает, что высылка 200 человек была исторически важнее, значительнее, более видимой, чем, например, исход 140.000 человек армии Врангеля из Крыма в конце 1920 года, за два года до высылки 1922 года. Боюсь, это не взгляд историка, а взгляд в зеркало. Взгляд высланного из числа тех, кто смирился с Советской властью и лояльно служил ей, но чья лояльность не была оценена большевикам, - против тех, кто сопротивлялся, жертвовал жизнью и ушёл с оружием в руках, не смирившись с ново       й властью.

Ю.З. Кантор ставит главным критерием для отнесения статей настоящего сборника к его заявленной теме предмета их, статей, принадлежность к событию высылки 1922 года. Оценим по этому критерию собранные составительницей статьи.

Статья С.Н. Артёмовой «Неизгнанные изгнанники: осмысление литераторами собственного выбора покинуть Россию в послереволюционные годы» сообщает читателям об эмиграции и беженцах, но ровным счётом ничего не говорит о высылке 1922 года, то есть никакого прямого отношения к предмету сборника не имеет. И поэтому может быть легко исключена из рассмотрения. Заключение названного исследования содержит поистине революционное открытие: «Употребление слова «изгнание» в мемуарных и публицистических текстах представителей литературного зарубежья в ряде случаев безусловно можно отнести к стилистическому приёму. В особенности это касается ставшего устойчивым выражения «литература в изгнании»…» (С. 16). Итак первый по порядку составительский опыт надо счесть, несмотря на всю научную сенсационность его выводов, излишним.

Труд В.В. Кравченко «Виртуальная история «Новейшего Плутарха» как феномен духовной культуры Серебряного века в советской культуре» повествует о написанном Д.Л. Андреевым, В.В. Париным и Л.Л. Раковым во Владимирском централе в 1947-1948 гг. сочинении «Новейший Плутарх. Иллюстрированный библиографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времён от А до Я», впервые опубликованном в 1991 году (С. 17). Автор предпринимает слабую попытку включить свой труд в названный контекст: «Отзвук гудка «философского парохода» для узников Владимирского централа был знаком не прощания, а непрерывной связи зигзагов русской истории» (С. 18). Ясно, что, несмотря на вымышленный гудок для зигзагов, и это исследование к высылке 1922 года никакого отношения не имеет и должно быть исключено из числа законных плодов этого сборника.

Статья Л.Э. Сутягиной «Эмиграция Семёна Франка и Николая Бердяева в 1922 г.: историко-философский аспект» вполне может быть отнесена к теме высылки 1922 года. Главное (и очень редкое для авторов сборника) достижение статьи состоит в использовании известного и репрезентативного сборника «Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК – ГПУ. 1921-1923» (М., 2005; составители В.Г. Макаров и В.С. Христофоров). Но это, пожалуй, её единственное достижение. Собственные тексты Франка и Бердяева этого периода использованы минимально и критически недостаточно. Абсолютно не использованы давно, десятилетия назад, введённые в научный оборот весьма содержательные их личные документы, прежде всего, эпистолярий. Не использована также давно актуализированная эмигрантская пресса о деятельности Франка и Бердяева в указанное время. Это более чем острый недостаток для того, чтобы это исследование хоть отчасти соответствовало бы избранному его автором заголовку.

Исследование А.В. Вишнякова и А.Е. Михайлова «Синтез науки и религии в философии И.А. Ильина и современность» в самом широком контексте, конечно, может быть отнесено к теме сборника просто потому, что сей Ильин тоже был выслан большевиками из Советской России в 1922 году. Но в таком случае и сочинение на тему о неоднократном цитировании трудов Ильина президентом России В.В. Путиным тоже могло бы появиться в сборнике о высылке 1922 года. Ибо это цитирование тоже не имеет никакого иного отношения к 1922 году, как и названная статья. Авторы апологетически резюмируют несомненную для них всемирно-историческую роль Ильина: «В условиях глобальных изменений мирового порядка при осмыслении происходящего обращаются к идеям философа, которые «ныне приобретают такой высокий авторитет, что зачастую рассматриваются как непререкаемые (!! – М.К.), особенно в области общественно-политической» (…) Достижения современной науки открывают новые возможности для более глубокого раскрытия связи рациональных и мистических аспектов философии И.А. Ильина, в связи с чем целесообразным представляется анализ религиозной философии И.А. Ильина как концептуальной основы взаимодействия православия и науки» (С. 35-36). То есть, по мнению авторов, вне наследия Ильина православие и наука совершенно не смогут отныне «взаимодействовать». Более того: «Ильин осуществляет замысел И.В. Киреевского, который полагал, что призвание современной науки – поверять свои достижения преданием Святых Отцов церкви» (С. 39). То есть и без заветов И.В. Киреевского ныне в науке и церкви никак. Но плох будет тот, кто подумает об ограниченности усилий апологетов Ильина лишь патристикой. Они явно идут в ногу с наукой и резко повышают градус: «Учитывая достижения биохимии и нейрофизиологии, с И.А. Ильиным можно согласиться в том, что религиозный опыт имеет субъективную природу» (С. 40). Сенсационный вывод! Но причём-таки здесь высылка 1922 года? Нет ответа. Где здесь редактор? Тишина.

В.И. Буренко спасительно идёт на выручку биохимии и нейрофизиологии и столь же сенсационно, но бездоказательно, утверждает вымышленную целостность единого субъекта – коллектива высланных в 1922 году. Он пишет о своей работе в статье ««Философский пароход» в контексте современной философской рефлексии (к 100-летию «Философского парохода»)»: «Цель исследования – выяснить, как сегодня политологическая общественность оценивает вклад учёных-эмигрантов, в их числе группы пассажиров «философского парохода», в развитие отечественной политической мысли этого периода» (С. 42). Он ставит «пароход» в «контекст отечественной истории и современности», а именно того эвристического обстоятельства, что «отечественная власть традиционно использует различного рода санкции по отношению к инакомыслящим» (С. 43). В.И. Буренко, тщась исследовать высылку 1922 года, отнюдь не использует документы этой операции, скандально декларируя в качестве источниковой базы для своего труда иные корпусы документов: четвёртый том «Антологии мировой политической мысли» в пяти томах (М., 1997), том второй пятитомного же труда «Российская политическая наука» (М., 2008) и 118-томную «Библиотеку отечественной мысли» (М., 2010) (С. 44-45). Странно, что автор не сообщил о 55-томном полном собрании сочинении В.И. Ленина, собрании сочинений Л.Д. Троцкого и т. п. Они, при минимальном внимании, имеют не меньшее отношение к высылке 1922 года. Впрочем, уже из указанного автором оказалось (о чём была дана целая таблица на с. 46), что в названные издания вошли сочинения соответственно 28, 22 и 26 эмигрантов. Другим открытием стало то, что в число советских авторов и марксистов В.И. Буренко своей твёрдой рукой включил даже Н.И. Кареева и А.А. Борового. А Л.Д. Троцкого - с оговоркой «до 1929 г.», то есть после 1929 года он Троцкого из марксистов исключил. Что же касается «советского марксиста» Н.И. Кареева и Л.Д. Троцкого до 1929 года, то автор должен быть честен и последователен и прямо назвать наиболее известных философских героев «парохода» Бердяева, Булгакова, Франка, Лосского – «советскими марксистами до 1922 года». Автор наконец пишет: «Завершая исследование, можно сделать вывод о том, что составители современных антологий вполне обоснованно отдают в количественном отношении значительное предпочтение авторам российского зарубежья» (С. 48). Это всё очень глубокомысленно, но стоил ли этот сенсационный вывод даже минуты научного труда? Где здесь след труда редактора? Опять тишина.

Действительно содержательный и оригинальный архивно-хронологический обзор, с которым выступил А.В. Лукашин в статье «Документы большевистского руководства о высылке инакомыслящей интеллигенции и политической оппозиции в 1922-1923 гг. (по материалам Российского государственного архива социально-политической истории)», является одним из двух лучших текстов всего сборника и, пожалуй, должен оправдать перед отечественной наукой сам факт его появления в печати. А.В. Лукашин резюмирует, что им «впервые в научный оборот вводится комплекс недавно рассекреченных шифротелеграмм местных партийных органов, направленных в ЦК РКП(б), по вопросам высылки представителей идеологической и политической оппозиции» (С. 50). Но и он демонстративно игнорирует выше упомянутые известные, давно изданные сборники документов по истории высылки 1922 года, хотя цитирует по архивному документу уже хрестоматийно известную фразу Ленина «Очистим Россию надолго» (С. 52), ставшую заглавием одного из сборников.

А.В. Лукашин суммирует важные данные о структуре высланных в 1922 году русских интеллигентов, мифологическое число которых в 200 человек кочует из опуса в опус. Он пишет, что из 195 (!) человек из Петрограда был выслан 51 человек, из Москвы – 67, с Украины и Юга России – 77 человек (С. 53). Важно сообщение автора, что уполномоченный решением Политбюро уточнять список высылаемых глава ГПУ Ф.Э. Дзержинский освободил от высылки 35 человек, включая Л.Н. Юровского и И.Х. Озерова, приостановил высылку Е.И. Замятина до решения вопроса о его сотрудничестве с Советской властью. Но главный вывод А.В. Лукашина очень важен: с семьями репрессируемых было более 200 человек, но персонально «в результате этой операции за рубеж был выслан 81 представитель оппозиционной интеллигенции» (С. 56). При этом 12 декабря 1922 года Политбюро запретило советским заграничным учреждениям принимать высланных на работу (С. 57). Обращает на себя особое внимание и тот факт, что (несомненно, в русле советской украинизации), «высылка за границу украинской интеллигенции по просьбе Политбюро Украины была заменена на высылку в отдалённые губернии России (С. 57-58). Документы об этих решениях давно опубликованы, но в центре внимания научной литературы так и не оказались.

Принципиально новым и важным является акцент этого в целом образцового и эвристического исследования на давно известных, но до сих пор не акцентированных выводах из операции 1922 года, которые были сделаны Советской властью, а именно самим уполномоченным Политбюро на управление этой кампанией Дзержинским: «В 1923 г. большевистское руководство и сотрудники ГПУ изменили тактику по работе с политической и идейной оппозицией, отказавшись от практики массовых высылок. Данное предложение было сформулировано Дзержинским, который в письме [своему заместителю по ГПУ СССР – М.К.] Уншлихту от 23 мая 1923 г. отметил, что широкие высылки, по его мнению, приводят лишь к усилению антисоветского движения за рубежом, организуют семейства высланных и симпатизирующих им, способствуют укреплению антисоветских кадров. В связи с этим он предложил прибегать к высылке только наиболее активных антисоветских деятелей. Тем же, кто не относится к «активным», заменять высылку арестом внутри страны. Дзержинский отметил, что «лучше в 1000 раз ошибиться в сторону либеральную, чем послать неактивного в ссылку – откуда он сам вернется, наверное, активным, а его осуждение будет мобилизовано против нас… Высылку потому только, что он когда-то был меньшевиком, считаю вредным делом». Впоследствии столь массовые высылки советским руководством не проводились» (С. 58-59).

Сама составительница рецензируемого сборника Ю.З. Кантор выступила в нём со статьёй, прямого отношения к теме сборника не имеющей: «Берлин – Соловки: переписка представителей русской эмиграции с соотечественниками, оставшимися в России. Начало 1920-х гг. (по материалам Центрального архива ФСБ России)». Однако она стала единственной из всех авторов сборника, кто дал историографически и научно корректную ссылку на названные сборники документов по теме (С. 61). Тем прискорбней, что её составительский либерализм помешал Ю.З. Кантор потребовать от абсолютного большинства авторов сборника минимальной научной добросовестности и дать отчёт об историографии темы, что требуется даже на стартовых, студенческих уровнях профессионального исторического ремесла. Составитель, несомненно, смогла убедить авторов сборника хором перейти на формулу «философского парохода», далеко не всегда уместную. Но не более. Значит, не требовала.

Не имеет никакого специального отношения к заявленной теме сборника исследование В.С. Измозика ««Позолоченная клетка». Власть и научно-техническая интеллигенция. 1917-1925 гг.». Тем не менее, автор названной статьи смог внести важный штрих в общую картину, в кратком эпизоде указав на «бережливость» Советской власти к научно-технической интеллигенции, которая проявилась в том, что, по его подсчётам, из общества числа высланных в 81 человек (вновь не 200!) «к представителям естественных наук можно отнести 19 (23,5%), в том числе студенты (!! – М.К.) – 3 человека, врачи – 4, агрономы и зоологи – 5. Таким образом, из числа настоящей технической интеллигенции были высланы лишь 7 человек…» (С. 74). Это бросает дополнительный трезвый луч света на апокалиптическую картину якобы «раскола» отечественной интеллектуальной истории на две части.

Важная, содержательная и оригинальная хроника событий и исследование контекста и внешнеполитического прецедента высылки 1922 года даны в статье Д.Ю. Асташкина «Дискредитация оппозиции в прессе Советской России и США: сравнительный анализ «советского ковчега» 1919 г. и «философского парохода» 1922 г.». В редком по внятности резюме статьи говорится, что «автор сравнивает практики дискредитации оппозиции США и Советской России в 1919-1922 гг., которые привели к депортации нелояльных на борту пароходов. Автор изучил кампанию «Красной угрозы» в США 1919 г. по дискредитации 249 «красных» на пароходе «Buford» («советский ковчег»). В сравнении с ней автор изучил советскую кампанию 1922 г. по дискредитации «буржуазной интеллигенции», которая привела к депортации нелояльных учёных на пароходах («философский пароход»). Парадоксально, но столь разные страны использовали схожие пропагандистские клише» (С. 80, а также: С. 81-83). Холодный душ этого резюме радикально противоречит столь  частым в сборнике апологетике, апокалиптике и просто пустословию о событии 1922 года.

Полезный, оригинальный и тематически совершенно корректный обзор дала Ю.И. Мошник: ««Мы советской власти подчиняемся, но вы хотите нас заставить ещё её полюбить» (финская пресса о высылке учёных из Советской России в 1922 г.)».

Никакого отношения к объявленной теме сборника не имеет вошедшая в него статья Т.А. Касьяновой на изначально банальную и необозримую тему: «Проекция образа Великой французской революции на историю послереволюционной России в периодических изданиях русских эмигрантов первой волны левого блока».

Статья уважаемого и авторитетного исследователя истории Русской Церкви М.В. Шкаровского «Профессор Н.Н. Глубоковский как деятель русской науки и общественной жизни в эмиграции» также не имеет никакой прямой связи с темой сборника. Именно поэтому автор видит себя обязанным в аннотации к статье совершить сомнительный научный кульбит. Он пишет: «В историографии существует расширительное толкование феномена «Философского парохода» с включением в него и тех деятелей русской культуры, которые не были насильно высланы, а по тем или иным причинам были вынуждены сами покинуть Советскую Россию в начале 1920-х гг. Из оказавшихся в этот период за границей русских богословов одной из самых заметных фигур был член-корреспондент РАН, знаменитый экзегет, патрологи и историк Церкви Н.Н. Глубоковский» (С. 110). Он выехал из России ещё в 1921 году (С. 113). Спасибо исследователю за клеймо «расширительного толкования», но есть вопросы. Во-первых, само наличие чего-либо в историографии не является знаком интеллектуального качества и поэтому ссылка на неё не может быть признана убедительной. Во-вторых, «расширительное толкование» тоже может быть понято расширительно и увенчаться совершенно уже рискованной связью между высылкой 1922 года и, например, маршалом сталинских репрессий, генеральным комиссаром государственной безопасности СССР Н.И. Ежовым или гитлеровским Русским Корпусом из числа эмигрантов в оккупированной Югославии. Почему бы и нет?

Тем не менее, исследования персоналий в составе сборника, несомненно, имеют научный смысл. Известный историк и специалист по введению новых архивных источников в исследовательский оборот Б.Н. Ковалёв даёт биографию одного из рядовых высланных, бывшего комиссара Временного правительства по Новгородской области (С. 118): ««Новгородский Керенский» Алексей Булатов: жизнь и судьба до и после «Философского парохода»».

Но я очень сомневаюсь, что какой-либо научный смысл имеет реферат О.А. Ежовой «Отец Сергий Булгаков о своем увлечении католицизмом и его влиянии на эмиграцию». С. Булгаков, конечно, был в числе высланных, но его католические увлечения не имеют отношения к 1922 году, равно как иные страницы его биографии в Крыму, кроме разве что участия в кампании «покаяния» 1920 года. Фактологической основой для статьи служат буквально два дневниковых текста Булгакова. Думается, что именно крайняя источниковая бедность труда О.А. Ежовой заставляет её прибегать к фортиссимо, чтобы скрыть дефицит содержания, к невнятной формуле, полной пафоса: «Сегодня, в период перемен, так символически определивший столетие «философского парохода», оценивая то влияние, которое оказывали учёные на ход мировой интеллектуальной и культурной истории (!! – М.К.) в эмиграции, вполне обоснованно находим умаление нравов, истощение культурности в подлинном смысле этого слова» (С. 135). Нет проблемы в том, что О.А. Ежова зачем-то, против фактов, включает в число высланных в 1922 году В.В. Зеньковского (С. 128), то есть просто нетвёрдо знает предмет и снабжает своё сочинение необъяснимым вымыслом. Проблема в том, что два названных редактора сборника одобряют этот скандальный невежественный произвол. И одобряют в этом тексте рядом с произволом и вымыслом нечто феерическое: «Выбранная тема обусловлена исторической памятью, с одной стороны, и повторяющимися тенденциями возвращения истории на новом качественном уровне (спираль) – с другой. В данном исследовании ставится задача осмысления повторяющихся событий с оценкой их качественных изменений. Для этого используются преимущественно исторический и диалектический методы» (С. 128). Эта мощная декларация, однако, носит совершенно абстрактный характер и не имеет отношения к тексту.

Завершающая статья сборника – работа С.А. Шевырина «Сохранение русской культуры вынужденными эмигрантами в Китае (Харбин и Шанхай)» - также не имеет отношения к событию 1922 года. И на фоне буквально огромной источниковой и исследовательской литературы по этой («харбинской») теме содержит катастрофический по научному качеству вывод (именно вывод из исследования): «Жители Пермской губернии, попавшие в годы Гражданской войны на территорию Китая, сохраняли русскую культуру тем, что жили диаспорой (…) проводили мероприятия, направленные на сохранение памяти о военных подвигах россиян, издавали газеты и литературу на русском языке» (С. 142). Больше ни слова. Точка. 

Что же произошло в Советской России на самом деле в 1922 году – не в зеркале представленных штудий, а в простом контексте событий, лежащем на поверхности элементарного, школьного знания? Во-первых, в начале 1920 года, параллельно с попытками РСФСР преодолеть внешнеполитическую изоляцию, большевики предприняли первую попытку использовать лояльную интеллигенцию как инструмент внешней легитимации – инициировав «Декларацию трудовой интеллигенции». Степень остроты непризнания и экономической блокады большевиков была хорошо проиллюстрирована условиями Юрьевского мирного договора большевистского РСФСР с Эстонией от 2 февраля 1920 года. По этому договору советская Россия ради выгод приобретения внешнеэкономического «окна» через Эстонию пошла на условия, которые современный исследователь законно уподобляет капитуляции и контрибуции. 16 января 1920 г.  Верховный союзный Совет стран Антанты принял постановление о возобновлении торговых отношений с советской Россией. А накануне, 15 января 1920 г., в газете «Известия» было опубликовано постановление ВЧК за подписью её главы Ф.Э. Дзержинского о прекращении применения высшей меры наказания — расстрела по приговорам ВЧК и её местных органов. Середина февраля 1920 г. стала временем особой активности Ленина в диалоге с Западом. В серии целенаправленных официальных интервью представителям западной прессы Ленин прямо изложил программу такого диалога, названного им «мирное сожительство с народами». 3 марта 1920 года, в день неформальной годовщины манифеста Николая II об отречении от престола и победы Февральской революции 1917 года, в центральной советской газете «Известия ВЦИК»  появилась редакционная статья «Знамение времени» о том, что в России создаётся «Союз трудовой интеллигенции», инициаторы которого 18 февраля 1920 года (то есть накануне другой значимой для политического класса старой России даты — отмены крепостного права 19 февраля 1861 года) приняли «Декларацию трудовой интеллигенции». Этот текст, несомненно, написанный под детальным контролем советского политического руководства, за полтора года до «Смены Вех» и ПОМГОЛа стал первым программным документом пробольшевистской агитации, который имел своей целью использование остатков старого политического класса России в интересах внешней легитимации российского большевизма на Западе. Она требовала прекратить интервенцию, восстановить связи с Советской Россией и помочь ей культурно и экономически.

Декларация, подписанная В.М. Бехтеревым, С.Ф. Ольденбургом, М. Горьким и многими другими, тем не менее, политически провалилась и «Союз» исчез без следа. Вскоре Польша начала наступление на Советскую Россию в союзе с Вооружёнными Силами Юга России генерала Врангеля из Крыма, затем большевики взяли Крым. А в 1921 году большевики создали политическую инициативу «Смена Вех» и согласились организовать общественную инициативу по борьбе с голодом. Первую – ради разложения белой эмиграции и воздействия на интеллигенцию в России, второе – ради продолжения воздействия на враждебный Запад.

По итогам высылки 1922 года известная своим антибольшевистским радикализмом З.Н. Гиппиус записала в сентябре 1923 г.: «Пусть убивают нас, губят Россию невежественные, непонимающие европейцы, вроде англичан. Но как могут распоряжаться нами откормленные русские эмигранты, разные “представители” пустых мест, несуществующие “делегации” и т.д. (...) Отдельные русские голоса за рубежом, трезвые, - слабы и не имеют значения. Трезвы только недавно сбежавшие. Они еще чувствуют Россию, ее реальное положение. А для тех - точно ничего не случилось! Не понимают, между прочим, что и все их партии - уже фикция, туман прошлого, что ничего этого уже нет безвозвратно».

Высылка 1922 года дала и яркий урок о сути и перспективах политики СССР в, казалось бы, иной, посторонней сфере – а именно в области национальной политики. Известно, что национальная политика Советской России и СССР изначально строилась как программа «коренизации» - строительства максимального числа национальных государств разного уровня на расчленении единой территории России и особенно – строительства Украины как национального государства, целью которого, в частности, было расчленение и тогдашнего главного врага СССР на Западе – Польши. Именно поэтому в СССР на высшие должности в УССР были из эмиграции приглашены крупнейшие деятели украинского этнического национализма М.С. Грушевский и В.К. Винниченко. Именно поэтому украинская национальная (и националистическая) интеллигенция была высшими властями СССР освобождена от высылки из страны.

И другой важный аспект выявляется при простейшем анализе давно опубликованных документов. Ещё в ходе высылки Политбюро, столкнувшись с многочисленными просьбами советских ведомств отменить репрессии против конкретных лиц и понимая, что эти ведомства в любом случае смогут, если захотят, принят высланных в свои заграничные учреждения, постановило: «а) Дать всем наркоматам и другим государственным учреждениям Москвы распоряжение об аннулировании уже выданных мандатов и о воспрещении выдавать таковые впредь; б) Воспретить принятие на службу в советских учреждениях административно высылаемых за границу…»» На практике это означало то, что отныне все без исключения весьма нередкие случаи сотрудничества русских эмигрантов с советскими учреждениями за границей (например, А.В. Пешехонова, Р.О. Якобсона, Б.И. Николаевского, С.Н. Прокоповича и др.) имели высшую политическую санкцию из СССР. Это давно известное обстоятельство почему-то не очень любят исследовать и анализировать. Но спрятаться от него нельзя.

Что же рассказали о себе и своём отношении к Советской власти наиболее значимые русские мыслители среди высланных в 1922 году? Во-первых, видно, что они не желали этой высылки и при этом были вполне искренни и откровенны. Во-вторых, ясно, что они приняли личное решение смириться с властью большевиков и рассчитывали интегрироваться в её новые порядки. Типовые вопросы на допросах тех, кто может быть признан интеллектуальными лидерами группы высланных 1922 года (именно с ними прошла знаменитая «встреча в Берлине» в начале 1923 года между П.Б. Струве и высланными Бердяевым, Франком и И.А. Ильиным, обнажившая их фундаментальные разногласия в отношении к Советской власти) были таковы: 1. личная позиция в отношении к Советской власти, 2. отношение к «Смене Вех», 3. отношение к уже существующей русской политической эмиграции. Конкретные ответы допрашиваемых, конечно, ни на что не могли повлиять в их судьбе, но их содержание должно быть не только принято во внимание, но и более того – поставлено в центр исследования, ибо именно личный выбор центральных фигур русской мысли среди высланных и составляет центр анализа культурного смысла высылки 1922 года.

Протокол допроса С.Л. Франка от 22 августа 1922 в ГПУ служит важным свидетельством о том, что таковые допросы являются вполне корректным источником, ибо заявленные в нём позиции Франка полностью подтверждаются его же публичными выступлениями, статьями и перепиской 1922-1923 гг. Ответ Франка на первый вопрос таков: «Пятилетнее существование Советской власти доказывает, что она есть не случайность, а власть, имеющая глубокие исторические корни и соответствующая духовному и нравственному состоянию народа. Что касается ее системы, то, не разделяя ходячих догматов демократических форм (парламентаризм, всеобщее голосование и пр.), с большим интересом слежу за попыткой создания новой формы правления в лице Советской власти».

Ответ на второй вопрос («Отношение к сменовеховцам, савинковцам и к процессу правых эсеров»): «Книги «Смена Вех» не читал, знаю о ней по рефератам в печати… Я не улавливаю никакого философского или политического принципа в их рассуждениях». На третий вопрос («Взгляд на перспективы русской эмиграции за границей») он ответил так: «Эмиграция ещё сохраняет свои умственные и духовные силы в условиях вынужденного бездействия и оторванности от родины, должна сосредоточиться на культурной подготовке себя к моменту, когда условия позволят ей снова работать на родине».

Протокол допроса Н.О. Лосского от 18 августа 1922 г. в ГПУ содержит такой его ответ: «Власть РСФСР я считаю подлинно государственною русскою властью и, предпочитая государственный порядок анархии, считаю долгом быть лояльным гражданином, исполняющим все декреты Советской власти (…) В движении сменовеховцев я сочувствую их проповедям лояльного отношения к Советской власти, но вследствие богоборческих тенденций власти… я публично, в статьях, не мог бы высказывать этих своих взглядов. (…) Всякую группу эмигрантов я считаю утратившей связь с родною почвой, неспособной понимать развитие, совершающееся на родине и обреченной на совершение лишь политических ошибок».

Протокол допроса Л.П. Карсавина от 18 августа 1922 г. в ГПУ излагает его кредо: «Вполне лояльно отношусь к Советской власти, признавая ее единственно возможною и нужною для настоящего и будущего России, совершенно отрицательно – ко всяким нападкам [попыткам? – М. К.] подорвать ее изнутри и извне. Считаю своею гражданской обязанностью полное и честное сотрудничество с нею, но не разделяю ее программы как коммунистической. (…) Будущее России не в эмиграции. Часть эмиграции, по моему убеждению, вернется и сольется с Россией (как сменовеховцы), часть расселится на Западе и станет западной, часть некоторое время будет продолжать все более слабеющую борьбу с Советской Россией».

Протокол допроса А.С. Изгоева от 17 августа 1922 г. в ГПУ цитирует: «Считаю, что Советская власть есть законное правительство, рожденное революцией, исполняющее в настоящее время задачу сохранения России. Признаю, что в известные моменты государственная власть для спасения народа может устанавливать диктатуру, пролетарская - пролетарскую диктатуру. (…) На сменовеховцев смотрю как на незначительную и не влиятельную, не имеющую ни идеологии, ни народных масс группу, едва ли могущую играть роль в стране. Но они интересны как симптом признания частью эмигрантской интеллигенции своего банкротства в деле преобразования России. (…) Думаю, что часть русской эмиграции рассосется и обживется среди иностранцев и сделается иностранной для России. Другая вернется в Россию, третья останется за границей и будет вести враждебную кампанию против существующего в России правительства, а, следовательно, во многих случаях и против самой России».

Протокол допроса И.А. Ильина от 4 сентября 1922 г. в ГПУ содержит такие его ответы: «Считаю советскую власть исторически неизбежным оформлением великого общественно-духовного недуга, назревавшего в России в течение нескольких сот лет. (…) Задача интеллигенции воспитывать в себе новое мировоззрение и правосознание и научить ему других; задача старой русской общественности понять свою несостоятельность и начать быть [жить? – М. К.] по-новому. (…) Сменовеховцев считаю беспринципными и лицемерными политическими авантюристами. (…) Русская эмиграция, в том виде, какова она сейчас, может быть и неспособная к духовному возрождению; положение ее вряд ли не трагично…». Протокол допроса Н.А. Бердяева от 18 августа 1922 г. в ГПУ содержит солидарное мнение: «Положение большей части русской эмиграции тяжёлым и точка зрения ее, насколько мне известно, основана на незнании и непонимании хода русской жизни». В остальном критично по отношению к Советской власти.

Резюмируя, придётся сказать, что героического раскола высылаемых вождей русской мысли с Советской властью не произошло. Как бы потом, потерпев поражение во встраивании в ряды просоветского евразийства, например, Ильин ни позиционировал себя верным воином и идеологом Белого дела, в 1922 году он таким явно не был. И поэтому никакого раскола не было и быть не могло. Ибо он произошёл прежде и высланные, не будь они высланы, свой выбор в нём уже сделали. И поэтому вменять высылке 1922 года всемирно-исторический смысл нет никаких оснований.