Петербургские Религиозно-философские собрания (1901-1903) в истории русской мысли / М.А. Колеров

Русская мысль полна интеллектуальных подвигов, начиная со «Сказания Авраамия Палицына» (1620), «Жития протопопа Аввакума» (1672), «Путешествия из Петербурга в Москву» (1790) Радищева, «Философических писем» (1836) Чаадаева и продолжая сборниками «Проблемы идеализма» (1902), «Вехи» (1909) и «Из глубины» (1918). Одиночки, узкие круги, их авторы шли против течения, жертвовали очень многим.

Русская мысль полна прецедентов и сама ищет их в своём прошлом, чтобы на них строить свою историческую глубину и легитимность. Ей традиционно не хватает эффективных независимых институций и потому она с готовностью действует в любой минимально удобной оболочке: «дух дышит где хочет». К числу самых известных и громких событий русской мысли относится короткая и яркая история Петербургских Религиозно-философские собраний (1901-1903). Это церковно-общественное действие стало центром яркого мифа. И миф затмил его самые красноречивые обстоятельства, построив, однако, уже теперь непобедимую никакими критическими усилиями и исследованиями дидактическую историю. Этот миф создала соучастница и соинициатор Собраний в составе тогда ещё монархического кружка с Д.С. Мережковским и Д.В. Философовым – З.Н. Гиппиус: её главная формула о смысле и значении этих Собраний, конечно, была более чем нарциссична – описывая их как «встречу Церкви и интеллигенции». И Церковь на этих закрытых, открытых только для стенографирования, Собраниях была явлена не в её соборной полноте, и интеллигенция в лице трёх названных лиц ни в коем случае не была явлена даже в ничтожной мере. И с православием русская интеллигенция не расставалась, даже в кругу революционных народников и социалистов-революционеров. Но в формуле З.Н. Гиппиус и на самом деле, против контр-примеров, было много правды. Об этой правде более всего скажет контекст Собраний. Главное в нём – именно в официальной встрече с официальной Церковью на фоне (и пока – против) уже начатого строительства в России собственного проекта христианского социализма. Самым важным в этой встрече было осознание того, что Церковь должна обратить своё внимание на социально-политическую жизнь народа, а интеллигенция должная решить для себя принципиальные религиозные и конфессиональные вопросы христианства, не отрицая их своим атеизмом как якобы не существующие.

Да, с точки зрения философской самоорганизации интеллигенции Собрания отнюдь не были дебютом, ибо до них и без них издавна, в 1885 году, было создано вполне философское Московское психологическое общество. В 1889 году оно начало издавать главный русский философский журнал того времени «Вопросы Философии и Психологии». Оно же формально инициировало вместе с П.Б. Струве и П.И. Новгородцевым сборник «Проблемы идеализма» (1902). Но в них была главная новация: Церковь. Санкционированные (и затем закрытые) политически высшей церковной властью Российской Империи – обер-прокурором Святейшего Синода К.П. Победоносцевым, эти Собрания, однако, имели ещё одно важное измерение. Возглавить их церковная власть России поручила епископу (позже – митрополит) Сергию (Страгородскому), который в будущем стал фактическим и каноническим главой Русской Православной Церкви в СССР (в 1925-1944 гг.), в борьбе против инициированных Советской властью раскола и террора сохранившим Церковь и паству. Важно указать и на такое продолжение в самоорганизации русской церковной интеллигенции, как созданное уже втайне при большевиках по благословению патриарха Тихона А.В. Карташёвым и С.Н. Булгаковым «Братство Святой Софии» (1918-1939), в закрытом, орденском порядке выживавшее в России и эмиграции. Эта генетическая и церковная преемственность наследников Собраний была очевидна даже их церковно-монархическим врагам.

Собрания – уже открытые, общедоступные - продолжились в Петербурге в новых, более либеральных условиях, уже без участия и санкции Церкви, с руководящим участием того же круга интеллигентных лиц, но теперь уже против монархии и в общем против православия, - в трудах Петербургского Религиозно-философского общества 1907-1917 гг. Его невольным соперником было гораздо более верное Церкви Московское Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева в 1905/1906-1918 гг., инициированное кругом христианских коммунистов и социалистов С.Н. Булгакова, В.Ф. Эрна, В.П. Свенцицкого. Этот последний круг, в силу биографических связей Булгакова с Киевом 1901-1906 гг., несомненно, повлиял на создание и труды Киевского Религиозно-философского общества 1908-1919 гг.

В эмиграции, уже географически расставшись со своими конфидентами Мережковским и Гиппиус, Философов в политически радикальных воспоминаниях (и, видимо, психологически обоснованно) твёрдой рукой объединил два петербургских проекта – Собрания и Общество. Он вспоминал так в своём библиографически известном, но не используемом наукой тексте, и, что важно и редко, ясно проводил мысль о единой воле, объединяющей проекты:

«Деятельность религиозно-философского общества в Петербурге продолжалась лет 15, начиная с 1901-го года. Эту деятельность можно разделить на два периода. Первый – до революции 1905 года. В этот краткий период времени оно существовало «по благодати» под названием религиозно-философских собраний. По благодати же оно было закрыто Победоносцевым, перед самой революцией. После революции, вплоть до большевиков, оно существовало уже «по закону», с утвержденным уставом. Но эта внешняя сторона связана и с внутренним обликом общества. В первый период общество имело дело главным образом с представителями церкви. К ним обратились со своими запросами люди нового миросозерцания, или как тогда иронически говорили «бого-искатели». Учреждено было общество по инициативе писателей Мережковского, Розанова, Минского, Гиппиус. К ним присоединились люди церковной культуры, молодые доценты Духовной Академии Карташов [так!] и Успенский, любимые ученики ректора Академии епископа Сергия, впоследствии Епископа Финляндского. Живо помню траги-комичный визит к Победоносцеву, от которого зависело разрешение собраний. Два абсолютно чуждых друг другу мира столкнулись в затхлом кабинете этой очень умной, или даже пожалуй безумной, мумии. Казалось, что если этого желтого, бритого старца в больших очках вывести на улицу, он моментально превратится в прах. Это тогда он сказал крылатое слово, что «Россия – ледяная пустыня, над которой Лихой носится» и пророчески добавил, что «и не такие царства погибали». Как бы там ни было, разрешение было получено, под тем условием, чтобы собрания были закрытыми и чтобы ими руководил епископ Сергий (Ямбургский). (…) Лучшими ораторами на собраниях, которые действительно «глаголом жгли сердца людей», - были несомненно Мережковский и Карташов. (…) В речах Карташова и Мережковского поражала слушателей новизна темы, блестящий язык и самая манера говорить. Карташов говорил даже обыкновенно с закрытыми глазами, что производило жуткое впечатление. (…) Положение руководителей собраний, до 1905 года было воистину трагичным. Воистину они исполняли роль Кассандры. Окаменевшая церковная иерархия, с фанатическим безумием, подобным безумию Ленина, сковывала Россию, лишала русский народ истинного и единственно доступного ему просвещения, просвещения религиозного (не надо забывать, что в России две души, восточная и западная, что она в некотором роде Евразия). «Еретики» заклинали церковь опомниться, но конечно безуспешно. Это были попытки смельчаков. С тупой грубостью, Победоносцев в один прекрасный день собрания прихлопнул. Этот скопец от рождения испугался религиозного порыва. Отстранив своей холодной, костлявой рукой людей, горевших религиозными муками, он сыграл в руку Ленину, Троцкому и их большевистскому обер-прокурору коммунистического синода Бонч-Бруевичу. В психологии, в понимании государственного делания, между Лениным и Победоносцевым очень много сходного. Одинаковая тупость и жестокость творчески бездарных фанатиков. Одинаковый деспотизм фанатиков, одинаковое непонимание главной основы религиозного и социального строительства – Личности. (…) Книга Мережковского «Грядущий хам» (я горжусь тем, что она была посвящена мне) и предисловие его к книге «Царь и Революция» (вышедшей в Париже, в 1908 году на французском языке) одно из самых ярких «пророчеств» нынешнего времени. То, чего не видели Победоносцевы, то, чего не видела правоверная интеллигенция, выросшая или на Михайловском, или не Марксе, отлично видел Мережковский… После 1905 года, как я уже сказал, религиозно-философские собрания возобновились. Они приняли совсем другой характер. Учредители, «еретики», обращались уже не к Церкви, а к интеллигенции и сектантам».

Посильной преемницей названных обществ уже в Советской России стали действовавшие в том же жанре Петроградская Вольная Философская Ассоциация (Вольфила) и окормляемая участником всё тех же проектов Н.А. Бердяевым «Вольная Академия Духовной Культуры».

Высланные властями, исходя из их предполагаемой нелояльности к коммунизму, из Советской России в конце 1922 года в Берлин Бердяев и его коллеги уже в том же году мгновенно организовали преемственную всех их усилиям такого рода «Религиозно-философскую академию» (Берлин – Париж, 1922-1940), на этот раз поставленную уже более дисциплинарно, с образовательными курсами, с очень успешным, крупнейшим в русской эмиграции, философским журналом во главе с Бердяевым «Путь» (Париж, 1925-1940). Все иные и последующие усилия создать публичные философские общества в России и эмиграции неизбежно копировали этот опыт, но никогда уже не достигли его высот. Почему? Могу предположить, что главную причину угасания этого опыта следует искать в резком сокращении размеров публичной аудитории таких лекций, собраний и обществ, в 1900-1910-е годы в России исчислявшиеся сотнями, до тысячи и более, человек. Русская эмиграция, конечно, собирала аудитории на лекциях, например, А.Ф. Керенского или А.И. Деникина в Париже или Праге, но их лекции, конечно, уже были не о религии и философии.